Культура

 
Пропущенные строчки автор: Михаил Ершов

Тверской фонд развития культуры «Отчий дом» представляет:

Это интервью записывалось в первые субботу и воскресенье августа. Поскольку героиня, поэтесса Марина Батасова, в субботу была на даче, а в воскресенье приехала в город, а журналист Михаил Ершов как раз из него уехал, общение шло в открытом чате одной из социальных сетей. Вопросы и ответы появлялись неспешно, в разговор вмешивались реальные родственники и знакомые и виртуальные френды. Мы оставляем за собой право когда-нибудь подробно воспроизвести эту новую форму диалога на страницах нашего журнала, но сейчас приводим интервью в отредактированном, более традиционном, виде, включив в него несколько Марининых четверостиший.

По нашим ощущениям, разговор получился непростым, точнее – не таким простым, каким может показаться. Батасова – видимо, это свойство ее натуры – часто напрямую не декларирует свои жизненные принципы, но намекает на них многоточиями и пропущенными строками, и читатель сам вправе решать, насколько это ему интересно и совпадает с его мироощущением.

– Если я вас представлю: Марина Батасова, поэт, литератор. Живет и работает в Твери. В поэзии тяготеет к малой форме. Излюбленный объем – одно-два кратких до лапидарности, грозящих вот-вот оборваться четверостишия – часто наполняет элементом игры – словами, образами, смыслами. В ее стихах ощутим отголосок ОБЭРИУтов и английской поэзии абсурда, но поданный в чисто российской традиции лирической исповеди, хотя и глубоко скрытой.

– Михаил, это прекрасно.

– Спасибо. Как, почему и за что становятся поэтом?

– Я думаю, у человека нет выбора, он рождается с таким восприятием жизни и начинает сочинять в три-четыре года, когда еще не умеет писать и читать, просто потому, что не может иначе. А потом что-то может и меняться... У меня был период, когда я могла не писать стихи, и я их не писала. И не чувствовала никакого сожаления, что не пишу. Но значит ли это, что тогда я перестала быть поэтом, а потом опять им стала? Может, вообще не стихи делают человека поэтом, а какой-то особый взгляд на мир? И ответа «за что» у меня нет. Может, природа тестирует ту или иную способность в плане полезности для эволюции. Я, кстати, не верю, что поэты для эволюции бесполезны.

***

Июльской ночью умерли слова.
Они тонули в звуках. Ночь звучала.
Река мерцанье нежное качала.
Летела в мир горящая сова.

И кошка, пробираясь сквозь кусты,
Как тень, как отражение предмета,
Ловила легкий отзвук темноты...
Глаза блеснули посторонним светом.

– С точки зрения естественного отбора склонность к поэтическому восприятию мира – скорее всего, симптом вырождения. Гений своим творчеством может создать язык, создать нацию, как это сделали Гомер или Пушкин. Но следом за Пушкиным приходит Лермонтов и обнаруживает тягу к саморазрушению.

– А за Лермонтовым пришел Тургенев, у которого все было гармонично. И еще будут люди, создающие гармонию. Я думаю, что саморазрушение – это не всегда синоним вырождения. Сейчас в Питере живет поэт Дмитрий Чернышев, который своими стихами пытается менять погоду и влиять на события будущего. Саморазрушение – это слово, которым можно описать его жизнь. Но у него получается! И если поэт понимает, что словом можно структурировать Вселенную, то... То он поэт.

– Это из-за Чернышева у нас проблемы с погодой?

– Нет, он начал ее менять гораздо раньше, думаю, нынешнее лето – не его шалости.

– Как объяснить провинциальному городу, что поэт полезен для эволюции? Особенно, если город делает вид, что забыл, что в XIX веке один восьмидесятилетний поэт принес ему пользы больше, чем все нынешние чиновники вместе взятые.

– О ком мы говорим?

– О друге Пушкина Федоре Глинке, создателе благотворительного общества «Доброхотная копейка» и тверского музея.

– Меня смутило слово «восьмидесятилетний», я воспринимаю его как молодого поэта. Федор Глинка вошел в мою судьбу навсегда – мы с Сашей, моим мужем, венчались в церкви, которую он построил в своем поместье, в Кузнецове. Я издавала книги, которые написала профессор ТвГУ Светлана Васильева о его творчестве и творчестве Авдотьи Глинки. И мне казалось, что город его не забыл. Но если забыл... Знаете, какое количество народа забыл этот город!

– Значит, признание, благодарная память не имеют значения?

– Его помните вы, его помню я, помнит Мария Орлова, свидетельница на моей свадьбе. А для эволюции благородная память и вовсе не обязательна. Я историк, но могу только догадываться о том, какое огромное количество людей мир забыл.

– Возвращаюсь к вашим словам о поэзии как об ином восприятии жизни. Как это у вас происходит?

– Михаил, а вам кто-нибудь отвечал на такой вопрос? На него возможно ответить?

***
Любая тварь, морская и речная,
В глубинах, там, где тьма и полутьма,
В про-космосе холодном и в печали,
Движением одним сводя с ума,

Плывет... Все ускоряются потоки
Вокруг нее. Все медленнее тварь.
Но жертва, ею выбранная строго,
Осознает бездействие едва ль.

– Я не всегда могу внятно ответить на вопрос «О чем это стихотворение?» Но я открою страшный секрет – почти всегда я пишу, оставляя ненаписанной одну строчку. Не обязательно последнюю, может быть, в середине. Потом текст лежит какое-то время. Позже, иногда много позже, появляется недостающая строчка. Сама по себе. Я мастер добавлять последний штрих. 

– Марина, в творчестве, в жизни – можете ли вы сказать о себе, что вы представительница поколения?

– Я не люблю свое поколение именно как поколение, при том, что многие его представители – умные, прекрасно образованные люди. Признаемся: так себе поколение. Мне кажется, оно делало слишком много ошибок, впрочем... Вот пришел профессор Сорочан, сказал многое о нашем поколении, но если выбросить все нецензурное, то, наверное, промолчал.

– Это ваш естественный способ – «промолчать»? Или вынужденный, поскольку в провинции все друг друга знают? Вообще, вам свойственна конфликтность?

– Это мой естественный способ существования, я ни от кого в этом городе не завишу, и мне можно не думать о производимом впечатлении. Но решать конфликты можно по-разному. Мне кажется, у меня получается решать их, не увеличивая хаос вокруг.

– Вы – рафинированный человек? Вот сейчас, на даче, сидите за круглым столом с зеленой лампой под абажуром или возитесь в грядках?

– Ну, грядки не грядки, а каменный лабиринт мы на даче сделали – мы труженики. Может быть, то, что мы делаем, не всегда находит понимание, но это работа. А с клубникой мне бесконечно повезло, у меня золотая свекровь и великая огородница – ее сестра. Но если бы не повезло, наверное, сами бы сажали...

– Как изменялись со временем ваши амбиции? Только не говорите, что их не было и нет. Это был бы верх амбициозности!

– Когда я была маленькая, я мечтала найти Атлантиду. Достаточно быстро поняла, что не найду. Сейчас я мечтаю научиться структурировать воду... Это правда. Но амбиции ли это?

– Насколько важна для вас свобода? Что для вас хуже – быть несвободной или общаться с несвободными людьми?

– Я не понимаю, что такое «общаться с несвободными людьми». В СИЗО?

***
человек в летнем городе
улицы кошки машины дела
летящее время
и одуванчики
беспечные на ветру
одуванчики
вдоль всех дорог

– Вам интересны собратья по цеху? Не слишком ли их много? В чем главная проблема тверской поэзии и литературы?

– Мне кажется, у тверской литературы нет каких-то особых, тверских, проблем. Все как везде. Никто никому не интересен. Каждый год на фестиваль «Из Калинина в Тверь» приезжают самые интересные, самые талантливые авторы двух столиц, лауреаты всех мыслимых премий. И в зале сидят филологи, ученые, краеведы, просто люди, которым это интересно. Но в зале нет ни одного тверского поэта, кроме выступающих. Зачем им это, они же по определению самые лучшие, у них сотня лайков ВКонтакте. Конечно, умение слушать – редкий дар. Я тоже не очень умею слушать, но я говорю о профессиональной сфере деятельности. Ну, если, например, врачи одной клиники нашли способ лечения, а в других клиниках всем пофиг.

– Тем не менее вот уже больше десяти лет вы проводите церемонию вручения литературной премии «Золотая тыква». Если бы делать что-то подобное предложили Ахматовой, она бы согласилась, легла на диван, и Раневской и Ардовым потом пришлось бы спасать положение. Цветаева тоже согласилась бы, но со всеми перессорилась. А вы вручаете и вручаете. Не возникает комплекса перед великими предшественницами?

– Может, я другая... Вот профессор отвечает: Ахматова сидела у себя в квартире с царственным видом и вручала Ааронов жезл поэзии в виде чашки чая – то Бродскому, то Рейну, то вообще Исайе Берлину. Цветаева делала примерно то же, когда ежегодно провозглашала величайшими поэтами (в письмах и устно) своих адресатов (мужского и женского пола). Если есть другие организационные возможности – отчего бы ими не воспользоваться?

– И все-таки вы, без профессора, какая?

– Михаил, я не психоаналитик, я не знаю, какая я. Вы могли бы ответить на такой вопрос про себя, какой вы?

– Конечно. Все, кто пишет, по-моему, только этим и занимаются. Но не буду настаивать. Если бы была возможность поделиться с современниками каким-то важным знанием, что-то им объяснить, о чем-то попросить, к чему-то (извините) призвать. Что бы вы сказали?

– Да, наверное, у меня есть такая возможность по жизни, а я ей не пользуюсь. Ребята, не надо мусорить!

***
В темнеющем море уходят на дно
Все рыбы. И движутся камни.
Великою силой глубин им дано
Жить временем более ранним.

И слышать, как ветер свистит над песком,
Как мертвые птицы взлетают,
И ждет океан... И на берег ползком
Крадутся древнейшие твари.

– Спасибо, Марина!

 
КОММЕНТАРИИ К ЗАПИСИ:
Нет комментариев

Оставить свой комментарий