Наследие

 
Василево. Мираж родного пепелища автор: Михаил Ершов

В архитектурно-этнографический музей под открытым небом «Василево», конечно, хотелось бы проехать через уютный и красивый провинциальный Торжок. Но рекомендуем следовать по трассе Москва – Петербург в объезд Торжка до поворота на Митино. Дальше – до развилки у санатория. Если повернете направо, тоже ничего не потеряете. Этот маршрут приведет к погосту Прутня, где у Воскресенского храма (1777) похоронена та самая Анна Керн. Если же разглядите самодельную фанерную стрелку с надписью «Восцы 14 км» и последуете налево, то, миновав современный мост через Тверцу и остатки аллеи бальзамических тополей, окажетесь на небольшой, распахнутой в сторону реки площадке перед воротами и кирпичной свежепобеленной кассой. Въезд на территорию музея закрыт. 

Только пешая прогулка даст возможность по-настоящему ощутить своеобразие этого испещренного низинами и крутыми подъемами места, где так хорошо и спокойно дышится и думается.

За калиткой, краем глаза отметив вкопанные в землю у тропинки вдоль берега древние поклонные камни-кресты (один, по легенде, – с отпечатком стопы Богоматери), сразу поворачиваем направо. И по аллее, не забираясь в дупло старой липы, якобы исполняющей желания (учитывая ежегодный поток туристов, полагать, что у дерева хватает на всех волшебной силы, не приходится), направляемся к едва различимому сквозь переплетенье ветвей аккуратному белому каменному флигелю с коричневыми дощатыми стенами на втором этаже.

Пока мы туда идем, поговорим поподробнее о том, где же мы, собственно, и почему здесь оказались. В шестидесятые годы прошлого столетия в СССР был принят ряд постановлений об охране памятников народного зодчества. Тогда же в Новгороде, Архангельске, Иркутске и некоторых других городах эти памятники стали перевозить на специально выделенные живописные и исторически значимые площадки и создавать музеи – самостоятельные или филиалы краеведческих. То же произошло и здесь, где филиал Тверского государственного объединенного историко-архитектурного и литературного музея открылся в 1976 или 1977 году.

Не станем сравнивать «Василево» с Кижами. Что же до остальных, то произведений деревянной архитектуры представлено гораздо меньше (всего 11), чем, например, в Тальцах (40 на 67 гектарах) или Малых Корелах (около 100 на 139 гектарах). Относительно их значимости мнения расходятся. Одни утверждают, что сюда попали в основном достаточно рядовые клетские храмы. То есть в форме прямоугольных срубов-клетей, иногда на подклете, покрытые двускатными кровлями. А между тем памятники народного зодчества Тверской губернии отличались исключительным качеством и разнообразием. Увы, многие из них утрачены.

Другие восхищаются уникальной Знаменской церковью (1742) из села Пылево в Веси Егонской, отмечая редкое решение ее северного придела, низкий шатровый потолок и необыкновенную резьбу, символизирующую солнце. Настоящим шедевром называют устремленный ввысь и на редкость монументальный храм Преображения (1732) с погоста Спас на Сози под Тверью. Срубленный из сосновых бревен двухсветный основной объем увенчан главой на небольшом восьмерике и шейке. К нему примыкают апсида и трапезная. С запада и севера здание обхватывает словно бы висящая над землей тяжелая галерея, которую поддерживают кронштейны с фигурно отесанными торцами.

Кому-то кажутся занятными двухэтажный трактир с постоялым двором (середина XIX века, деревня Буланово, Рамешковский район) и подлинная диковинка – сельское пожарное депо 1912 года постройки, перевезенное, как говорят, вопреки воле тамошнего председателя из деревни Лаптиха Бежецкого района. В чем-то председатель был прав: несколько лет назад под тяжестью снега у депо обвалилась крыша. Ее восстановили, и теперь отчетливо видны следы новодела.

Пожалуй, все сходятся в том, что Василево – превосходное место для прогулок: «Оно прекрасно и величественно. Здесь немного экспонатов, но очень много разных тропинок и дорожек, и чистейший воздух. Какое блаженство гулять по этому тихому уединенному музею-лесу, в полном отсутствии людей, на берегу Тверцы, среди старинных деревянных домов и гротов. А какая же красивая природа! Наши русские поля! Небеса голубые! Великолепие простора!» Так, не отдавая себе отчета, посетители реагируют на атмосферу старинного дворянского гнезда, которая в гораздо большей степени, чем собственно сам музей, до сих пор определяет своеобразие этого места. Именно поэтому в первую очередь мы и направились к белому флигелю на высокой террасе.

Когда в середине XIX века сгорел деревянный господский дом, построенный, возможно, в 1771 году родственниками выдающегося просветителя, архитектора и идеолога отечественного искусства Николая Александровича Львова (1753–1803), который, как полагают, в начале 1790-х украсил его римско-дорическим портиком и оштукатурил, именно эти соединенные оранжереей два небольших хозяйственных корпуса стали жилым центром усадьбы. Вдоль восточного фасада сохранились ступени и подпорная стенка из валунов, укреплявших основание возвышающейся над ландшафтом террасы.

По имеющимся воспоминаниям, в теплом помещении оранжереи водилось около двадцати павлинов, с громкими неприятными криками взлетавших на соседние деревья. Усадьбой владел в юности ленивый и сентиментальный денди, а в старости – одинокий и странный человечек, подолгу живший за границей, вырезавший из белой бумаги тончайшие ажурные рисунки и промокавший нос ярко-красным клетчатым платком, Дмитрий Сергеевич Львов (1807–1900(?).

Последним же хозяином Василева стал человек, по характеру, отношению к жизни и складу ума являвший полную его противоположность. Василий Ефремович Новоселов, заводчик, либерал, благотворитель, превосходный спортсмен и заядлый голубятник, устроил здесь теннисный корт и каждое лето собирал друзей на музыкальные вечера. В 1918 году в ответ на покушение на товарища Ленина лишенный имущества и прав бывший почетный гражданин Новоселов был взят в заложники торжокской ЧК, дабы «при малейшем контрреволюционном выступлении, направленном против Советов, и при всяком покушении на вождей рабочего класса» быть немедленно расстрелянным... Его внук ныне живет в Москве, пишет стихи и публикует их под псевдонимом Ефрем Василев:

Прощай, мой дом, прости меня –
мой дом – лишь комнатка одна.

Ощутимый отпечаток двух эпох – чеховской, с громоздкими диванами, предками на потемневших портретах, коллекцией ракушек, яйцом страуса, отсыревшими рядами толстых книг «Revue des deux mondes», «суетливой, рассеянной жизнью, зависящей от прислуги, гостей и разных внешних случайностей», и горьковской, со слегка взнервленными и несдержанными на язык энергичными «дачниками» из купцов и мещан, обосновавшимися в бывших дворянских гнездах, – как раз и привлекает внимание к флигелю. Есть нечто чистое, изящное и стильное в этом простом, в плане напоминающем букву «н», возведенном на белокаменном цоколе сооружении, которое заставляет вспомнить импрессионистические усадебные пейзажи Сергея Виноградова и ранние советские зданьица, где размещались детские сады и потребительские конторы.

Ритмичное чередование оштукатуренных и деревянных поверхностей, едва заметные ниши словно бы предвосхищают декадентский язык модерна. Благодаря легким линиям и округлым углам короткие крылья кажутся похожими на башенки. Они создают знакомый образ русской усадьбы – дачи рубежа девятнадцатого и двадцатого столетий, затерявшейся в треугольнике Москва – Париж – Санкт-Петербург, настолько выразительный и цельный, что даже знаменитый валунный мост кажется необязательным дополнением, хотя именно он, пологой дугой, фрагментом некоего допотопного колеса лежащий над пересекающим усадьбу Безымянным ручьем, является главным архитектурным аттракционом Василева.

Этот мост (его еще называют «чертовым», но это не историческое название и появилось оно только в советскую эпоху) – часть грандиозного каскада из четырех прудов, а также плотин, гротов, фонтана, беседки с избитым названием «Храм любви», белой и красной башен, сооруженных в конце XVIII века все тем же Николаем Львовым и, как и роскошный партерный парк со скульптурами и вазонами, до настоящего времени почти не сохранившихся. О нем написано немало восторженных слов, но, к сожалению, мало о технологии и – что было бы еще интереснее! – почти ничего об экономике строительства. Отрабатывали здесь барщину крепостные или к работам привлекались вольнонаемные мастера? Сколько это стоило и сколько времени занимало, откуда шли материалы? Вообще, как влияло столь стремительное и дерзкое преобразование ландшафта на мироощущение живущих по соседству дворян и крестьян?

Пятиарочным стометровым мостом завершался путь из Торжка в усадьбу, после чего дорога сворачивала в курдонер, образованный пристроенными под прямыми углами крыльями главного дома. В крайних нишах моста размещались псарни, а в средних – вольеры для лебедей. Валунами мост на самом деле лишь декорирован: под камнем спрятаны кирпичные стены и своды, что, конечно же, нисколько не уменьшает значения львовского шедевра, явно утверждающего торжество индивидуального дерзания над массовой традицией, разума – над стихиями и искусства (и эстетства) – над брутальностью и естеством. Пожалуй, лишь цивилизация и природа сохраняют в нем, впрочем, довольно двусмысленное и лукавое равноправие.

На фотографиях валунный мост выглядит легким, изящным, соразмерным человеку и настраивающим на романтический лад. Однако это из тех иллюзий, к которым Львов явно питал особое пристрастие. Давайте поднимемся на самую высокую точку, подойдем к краю и посмотрим вниз на заросший хозяйственный пруд – первый в каскаде. Даже если вы не страдаете боязнью высоты, все равно испытаете тревожное чувство, будто перед вами открылась глубокая и неотвратимая бездна.

Мост достаточно широк, подобием перил огражден валунами, между которыми натянуты цепи, но возникает подозрение, что для путешествующих в карете провинциальных дворян преодоление его оказывалось не только удовольствием, но и испытанием. По крайней мере, в очерках русского журналиста Сергея Терпигорева «Потревоженные тени» находим достоверные подробности о том, что когда помещики пускались в путь, особенно всей семьей, – сколь бы ни были спокойны и надежны лошади и верен и трезв кучер, как только дорога устремлялась под гору или взбиралась на холм, детей обязательно выводили из кареты, да и сами шли вместе с ними пешком. Здесь же неверное движение или поломка, или подвернувшиеся под копыта курица, тот же пресловутый павлин или собака могли привести к трагическим последствиям. И это как раз та цена, которую платит тот, кто естественность и здравый смысл приносит в жертву амбициям и эффектам.

Впрочем, представив, как ополчится на нас могучее племя львоведов, оборвем себя на полуслове. Прежде мост окружали затейливые башни, фонтаны, беседки. Теперь на их месте – образцы народного зодчества. Со стороны флигеля и фундамента главного дома – часовня Успения Божией Матери, усадебная постройка начала XIX века, перевезенная из-под Вышнего Волочка. На другом берегу – целый комплекс деревянных церквей, амбаров, изб и часовен. Территория музея, насколько возможно, содержится в порядке. Дорожки подметены, на глаза не попалось ни одного втоптанного в землю окурка. Экспозиция позволяет судить о хорошем вкусе и интересном, но, к сожалению, до конца не реализованном замысле ее создателей. Сооружения размещены свободно и во многих случаях удачно взаимодействуют с изменчивым ландшафтом. Не согласимся лишь с попыткой выстроить в одну линию вдоль главной улицы воображаемого села трактир, амбар, депо и по-своему очень изящную часовню Архистратига Михаила (1760 год, деревня Максимовская, Удомельский район), окруженную галереей, висящей на выпусках-консолях. Зато идея разбросать на соседнем лугу небольшие сарайчики оборачивается узнаваемым и буквально трогающим сердце живописным эффектом, словно бы именно отсюда начинается Родина.

Объекты снабжены пояснительными табличками, впрочем, весьма лапидарными по содержанию. Недостаточно информации и на сайте. Так что составить представление об уникальности построек и тем более определить их место в контексте общенационального деревянного зодчества без пояснений экскурсовода-специалиста будет крайне непросто. Вроде бы «вышли мы все из народа», но, парадоксальным образом, яснее и ближе нам дворянская культура, народная же во многом остается загадкой. И этим парадоксы Василева не исчерпываются.

Первостепенная задача музея – сохранять аутентичность экспонатов, то есть, допуская лишь минимальные реставрационные вмешательства, сберечь их в том виде, в каком они до нас дошли (мы уже писали, как режут глаз откровенные вкрапления новодела). С другой стороны, подгнившие или рассохшиеся, приобретшие цвет выгоревшего на солнце асфальта наружные бревна, мрачные запустелые внутренности некоторым образом формируют искаженное впечатление о старине. Умом понимаешь, что все было совершенно иначе: что благоухали сосной свежие доски, отливала золотом стружка, красиво, уютно и торжественно было внутри деревянных храмов, что строители и община гордились своим созданием; но впечатление заброшенности, оскудения, многовековой нищеты оказывается сильнее. Невольно задумываешься, что вот эта мельница никогда уже не будет молоть муку, что в этом крытом рубероидом мрачноватом и разлапистом доме карел (XIX век, деревня Миньево, Весьегонский район) никогда не поселится карельская семья, не зазвучат голоса детей, и никто не изгонит отсюда сырость и холод. И приходишь к мысли, что подобным «архитектурно-этнографическим музеем» постепенно становится вся провинциальная Россия.

Впрочем, совершенно иные мысли вызывает Василево, неожиданно пестрое, гостеприимное, голосистое, в особый праздничный день многотысячных Троицких гуляний. И еще – утром январских каникул. Тогда здесь дышится особенно легко, под ногами бодро шуршит твердый наст, солнечные блики золотой дробью стучат по крышам, отражаются в окнах, взбегают по стволам деревьев, и в деревянных церквях и часовнях открывается живая, неподвластная времени красота.

 
КОММЕНТАРИИ К ЗАПИСИ:
Нет комментариев

Оставить свой комментарий