Наследие

 
Две твердыни автор: Михаил Ершов
Рукоять от трости (XIX). Слоновая кость, резьба. Шкатулка (Севр, конец XVIII). Фарфор. Кашинский краеведческий музей.
Неизвестный художник «Портрет Екатерины Ушаковой» (1827). Холст, масло. Калязинский краеведческий музей.
Печной изразец в здании дворянской усадьбы Калязинского уезда. Калязинский краеведческий музей.

1.

По первому впечатлению сегодняшние Калязин и Кашин друг на друга похожи. На въезде, как только минуешь указатель с названием города, сгущается и дичает растительность и исчезают всякие следы человеческого присутствия. Лишь позже появляются каменные дома, стоящие далеко от проезжей части с какой-то суровостью небольших крепостей, каждый словно сам по себе.

Похожи друг на друга и Кашинский и Калязинский краеведческие музеи, но как раз это сходство и позволяет уловить любопытнейшие отличия. Юридически оба расположены на площадях – Ногина и Бассейной. Однако фактически, не говоря уже о бассейне или Ногине, нет, собственно, и площадей. Аккуратная зеленая площадка с могилами потомственных почетных граждан Манухиных и тихим предместьем на пологом холме – в Кашине, и заросший травой и деревьями высокий хмурый берег – в Калязине.

Найти Кашинский музей довольно просто, хотя он далеко от сердечка, которым речка Кашинка опоясывает центр старого города. Если окажетесь в центре (кстати, довольно-таки просторном и монументальном) в четверг или в воскресенье, можете попасть в пробку – исстари в эти дни все окрестное население собирается у торговых рядов на базарный день.

Поиски же Калязинского – превращаются в остросюжетный музейный квест. Правда, несмотря на то что музейщики жалуются, что знают об их существовании в основном туристы, все пятеро коренных жителей разного пола, возраста и социального статуса, к которым мы обратились с вопросом: «Как попасть в музей?», без малейших раздумий указали дорогу.

«Это вам на Свистуху», – начинали они, вызывая подозрения, что заманивают в какое-то гиблое место. Позже выяснилось, что «Свистуха» – давнее название территории бывшей деревни Пирогово, третьего из поселений, объединив которые в 1775 году, Екатерина II учредила уездный Калязин. И то, что в устной традиции оно до сих пор живет, – особенно ценно. Советская власть не только погрузила важнейшие в историко-культурном и человеческом смысле городские кварталы на дно Угличского водохранилища, но и буквально стерла с лица земли старые названия улиц и площадей, заменив их бесконечными либкнехтовскими, энгельсовскими, циммермановскими, а также гоголевскими, чеховскими и тургеневскими, превратив город в подобие каталога районной библиотеки.

И на самом деле непритязательной «Свистухой», как сорная трава сквозь криво положенные, разбитые бетонные плиты (именно такие ведут к музею), пробивается на свет историческая память.

Оба музея созданы в канун 1920-х (в то противоречивое время, когда стремление до основанья разрушить старый мир сочеталось с отчасти даже поддерживаемым государством исследовательским интересом к прошлому), а с 1930-х размещаются в зданиях недействующих храмов. Оба храма, в свою очередь, возведены в 1780-е и воплощают традиции древнерусского зодчества (в их местной интерпретации), соотнесенные с декоративными приемами барокко и веяниями шедшего ему на смену классицизма.

Как свеча или как тонкий, нежный ствол юной березки, взмывает над городом Входоиерусалимская церковь (1774–1789), праздничная, свежая, звонкая внутри и снаружи (внутри это в особенности чувствуется в просторном верхнем, или летнем, храме), чьи зодчие, по-видимому, чрезвычайно гордились, что соблюли негласный кашинский канон: высота постройки втрое превосходит ширину. Музейная администрация занимает низенькую, аккуратно побеленную сторожку по соседству. Старые рукодельные коврики, скрипящие половицы, застекленная летняя веранда, где так уютно пить чай, закусывая алыми сентябрьскими яблочками и гордостью местной пищевой промышленности – натуральным зефиром. Все это превосходно соответствует подспудной идее музейного собрания – идее, а может быть, иллюзии тщательно налаженного, возведенного в ранг искусства патриархального провинциального быта.

И как раз, напротив, аскетизм, бессребреничество, постоянное ожидание какой-то новой напасти – мародерства, ликвидации, затопления или поджога – до сих пор ощущаются в тесной каморке под звонницей, со времен первого директора остающейся единственным обитаемым служебным помещением в Калязинском краеведческом.

Богоявленскую церковь (1781) с красивым двухъярусным четвериком и высокими крупными главами отличают хорошие пропорции, добротный неброский декор и редкое композиционное единство. Не только установленные перед входом пушки, которыми в смутном 1609 году князь Скопин-Шуйский со товарищи отражал нашествие польско-литовского войска, но и общая атмосфера делают ее похожей на сторожевой крейсер, готовый мгновенно прийти в движение.

Для посетителей доступна лишь трапезная. В четверике закрыты уникальные музейные фонды. Они – как тот знаменитый подводный колокол из снимавшегося неподалеку фильма «Берег», чьи вибрации странным образом достигали уха: «Слышишь? Помнишь?..»

2.

В основе Кашинского музея – коллекция Иосафа Яковлевича Кункина (1835–1908), купца первой гильдии, потомственного почетного гражданина и благотворителя. Вообще, роль купечества и состоятельного ремесленничества в формировании кашинских традиций – явление столь масштабное и всеобъемлющее, что не так-то легко поддается осмыслению. Купцы снабжали провиантом войска Петра I, бодяжили французские вина, строили город, грешили и каялись, жертвуя на храмы, училища и богадельни.

И если где-то там, наверху, распивают чаи те первые почетные горожане, то как же недоумевают и смеются они, обнаруживая в послужных листах своих «почетных» потомков «большой вклад в патриотическое воспитание молодежи». Многопудовый колокол и двухэтажная каменная больница – вот это вклад! А патриотизм – что патриотизм, если у храма – могилы родителей, где и сам ты обретешь последний покой, если здесь все и так родное, твое, кровное, созданное собственными руками!

Хранящиеся в музее изображения столпов-миллионщиков Жданова, Терликова, Аршинова и их супруг, собранные тем же Кункиным, составляют известную далеко за пределами Кашина галерею провинциального купеческого портрета первой половины XIX века. Этому жанру присущи тяжеловесная торжественная статика, архаичность, иконописные приемы, оборачивающиеся некоей плоскостностью и искажением пропорций, и усиленное внимание к так называемым доличностям – деталям одежды, наградам и украшениям. Вместе с тем неизвестные художники столь непосредственно воспринимали «натуру» и столь наивно-честно ее воплощали, что в комплиментарные, отвлеченно-парадные силуэты, приобретая гротескные формы, проникала живая правда ярких, далеко не однозначных характеров.

Особых слов заслуживает наиболее близкий к иконописи и вместе с тем по светотеневой экспрессии и аскетизму деталей предвосхищающий искания двадцатого столетия портрет ростовского купца Ивана Кекина, чьи потомки породнились с самыми богатыми кашинскими семействами. Из сумрака к зрителю прорывается выразительное лицо с высоким лбом и большими печальными глазами. Образ мощного ума, внутренней силы вступает в конфликт с ощущением безволия, телесности, извечной человеческой слабости, на которые, возможно, непреднамеренно намекает так же выхваченная светом гладкая, истонченная кисть правой руки.

Нужно сказать, что Иосаф Кункин отнюдь не ограничивался коллекционированием купеческих реликвий. Прирожденный исследователь, этнограф, он один из немногих в Тверской губернии привносил в собирательство систематический, профессиональный подход. Снаряжал экспедиции, где вместе с легендарным в здешних местах фотографом Василием Колотильщиковым запечатлевал и описывал образцы народного костюма. Отбирал экспонаты, будь то платки или полотенца, прялки, рубели для выкатывания белья, так, чтобы комплекс предметов давал возможно исчерпывающее представление о том, как развивалось в округе искусство вышивки или резьбы по дереву.

Общее место провинциальных краеведческих музеев – мрачный муляж крестьянской избы с лучиной, лаптями, повойником и сомнительного происхождения санями. Кашинский, увы, этого тоже не избежал, но благодаря Кункину демонстрирует гораздо более интересные вещи: жернова, цеп для обмолота зерна, деревянные лопату и грабли и, наконец, пастушью свирель и борону, впечатление от которых не менее сильное, чем от роскошных наполеоновских сервизов, принадлежавших помещикам Лихачевым.

Экспозиция, на мой взгляд, во многом игнорирует кункинские научность и систематизм или трансформирует их ради внешних эффектов. Но каким-то образом все равно возникает приятное (родственное воздействию сытного обеда) ощущение, что у музея наличествует старомодно-добротная основа, делающая его пусть незнатным, неизвестным и бедным, но все-таки прямым родственником таких великих купеческих созданий, как Третьяковская галерея или Бахрушинский.

3.

Своей, без преувеличения, выдающейся по историко-культурной, духовной, наконец, материальной ценности коллекцией Калязинский краеведческий обязан исключительно одному человеку – первому директору Ивану Федоровичу Никольскому (1898–1979), чудаку, интеллигенту, стеснявшемуся говорить о себе, своего рода музейному Гамлету, каким он запечатлен на старой фотографии.

Собственно, всю жизнь он и решал вопрос «быть или не быть», не столько для себя, сколько для исторической памяти, для наследия предков выбирая «быть» – вопреки обстоятельствам, недоброжелателям и завистникам. С того момента, когда двадцатидвухлетний выпускник семинарии, сельский учитель и начинающий краевед, увидев на площади выставленные совдепами в целях антирелигиозной агитации древние иконы и мощи, предложил не уничтожать их, а организовать музей, определилась его высокая миссия – не собирательство как таковое, а спасение.

Благодаря Никольскому ныне в Калязине хранится шедевр отечественного искусства XVII века – фреска «Страшный суд», снятая со стен взорванного и затопленного Троицкого собора. Это выдающееся, лишенное всякой елейности, помпезной назидательности и слащавого жизнеподобия произведение поражает высоким эмоциональным и интеллектуальным напряжением.

Его колористическая гармония, мощная внутренняя динамика, сложные композиционные ритмы, острые, с элементами фантасмагории формы наводят на мысль, что русская живопись развивалась отнюдь не в изоляции, а в многослойном взаимодействии с мировой изобразительной культурой. Кроме того, становится особенно очевидно, что до сих пор потрясающий публику пресловутый русский авангард возник не на пустом месте. И был не открытием, а закономерным возвращением к истокам, к способу мышления и видения, понятию прекрасного, образному языку, на котором общались с современниками безымянные мастера, почти четыреста лет назад расписывавшие провинциальные соборы.

Те же блестящая, истинно авангардная творческая свобода, тонкость и остроумие сюжетов, многообразие форм, постмодернистская игра смыслами и высокая изобразительная культура обнаруживаются в оформлении выполненных по разным технологиям печных изразцов из Троицкого монастыря и одной из местных дворянских усадеб.

Никольский сохранил серию замечательных портретов из имения Губино, принадлежавшего Алексею Степановичу Кожухову (1786–1854), герою Отечественной войны 1812 года, курскому губернатору, арестованному и отправленному в Петропавловскую крепость по подозрению в сочувствии декабристам.

Нашел до сих пор мало известное литературоведам изображение Катеньки Ушаковой (1809–1872), друга, музы и одно время, по мнению света, невесты Пушкина. В пушкинских справочниках обычно приводится более поздний, чуть пошловатый (дело не в модели, а в стилистике времени) образ несколько взвинченной королевы бала. Так вот, «осьмнадцатилетняя» девочка на холсте, происходящем из усадьбы в селе Никитское, вполне профессиональном, но совершенно без живописного блеска, – девочка, покорно, однако без энтузиазма, с какою-то скрытой иронией позирующая, послушная родителям, по-подростковому чуть неуклюжая, ранимая, привыкшая жить тайной внутренней жизнью, гораздо больше расскажет о несостоявшемся сватовстве, внешне безоблачной дружбе и тайне безответной любви. «Она ни о чем другом не говорит, как только о Пушкине и его прославленных сочинениях. Она знает их все наизусть. Прямо совсем одурела», – писала о ней младшая сестра Елизавета...

Кашинский музей – музей обстоятельных ответов на все, даже пока еще не заданные вопросы. Калязинский – музей тайн и загадок, призрачными отражениями проступающих на поверхности воды. Иван Федорович руководил им более пятидесяти лет. В начале семидесятых, в разгар антикварного бума, по городу, вероятно, пошли слухи о сокровищах, которые только что овдовевший и оставшийся совсем один директор прячет в своей квартире. Там как раз случился пожар, и, пока старик лежал в больнице, ее несколько раз обыскали и вывезли большую часть имущества, а хозяина решили отправить в дом престарелых. Он просил оставить его при музее, но вынужден был согласиться. Через несколько лет новое руководство попалось на том, что приторговывало экспонатами...

Имя Никольского теперь присвоено музею, а вот могила его затерялась[1]. Так в Кашине затерялось захоронение бывшего крепостного и единственного местного академика живописи XVIII века Ермолая Камеженкова. В Твери – поэта, друга Пушкина, выдающегося земского деятеля Федора Глинки. На удомельских озерах – Григория Сороки. Ну что ж, Никольский – в достойной компании!

4.

Сколь сильные и разноплановые эмоции вызывают музейные истории и экспонаты, настолько же, но по-разному, мало эмоциональны экспозиции. Обе созданы в начале 1990-х, максимально перекрывают внутреннее пространство храмов и во многом морально устарели.

Калязинская выполнена специалистами Тверского объединенного музея. Грамотно, размеренно, профессионально и повествовательно. Например, дана не только фреска Троицкого собора, но и подробно показаны технологии ее извлечения и реставрации. Скопину-Шуйскому, несмотря на небольшое число артефактов, посвящен целый раздел, оформленный как бы «опаленными войной» досками. Тяжеловесная выгородка устроена так, чтобы «из зала в зал переходя, здесь двигался народ». Витрины напоминают большие аквариумы, а некоторые инсталляции – пост дневального на входе в казарму.

Над кашинской работали экспозиционеры из Санкт-Петербурга. Они довольно смело для того и даже для нынешнего времени ограничили ее содержание Кашином XVIII–XIX веков (почему-то считается, что краеведческий музей должен охватывать все – от Юрского периода до визита Солженицына и инаугурации последнего губернатора). Постарались показать как можно больше, превратить путешествие по экспозиции в приключение, обеспечить, насколько это возможно, непосредственный контакт с предметами и погружение в особую музейную реальность.

Однако результат выглядит несколько неуклюже и по-дилетантски. В этой уютной, суматошной, по-своему симпатичной «лавочке древностей» экспонаты осмысливаются как причуды полусказочной местной старины, а не как произведения искусства и явления мировой культуры, чего некоторые вполне достойны. Свободнее дышится на втором этаже, где доминируют огромные панорамы, основанные на фотографиях Колотильщикова.

Впечатление захватывающего аттракциона оставляют насколько возможно полно воспроизведенные (хотя и с чужеродными вставками) интерьеры усадьбы Устиново, куда в 1830-е годы состоятельный помещик, ярый поклонник Наполеона, ампира и готики Григорий Лихачев привозил из-за границы мебель, декоративную пластику, часы, севрский и неаполитанский фарфор. Изображения французского императора и его приближенных – на высоких тумбах, напольных вазах, чайном сервизе, медальонах, вмонтированных в изысканный круглый столик. Война, по обыкновению, соседствует с любовью, духовной по сути и подчеркнуто телесной по воплощению. Эта тема превосходно реализована в фарфоровой композиции «Торжество любви» и замечательных по благородному сочетанию материалов и гармонии оттенков каминных часах, где в спокойной, чуть печальной позе застыли Амур и Психея.

Среди всего этого блеска отнюдь не теряется представляющий собой даже некоторую искусствоведческую загадку, тонко стилизованный под дагерротип и исполненный удивительной нежности «Портрет детей Лихачевых».

Археологические коллекции, как правило, трудно воспринимать без специальной подготовки и современного оформления. Однако есть что-то завораживающее в черепе шерстистого носорога, зубе мамонта, роге бизона, которые (естественно, животные, а не их останки) в эпоху позднего палеолита бродили на территории калязинской деревни Поповка, как раз там, за околицей, где сегодня дружным лаем встречают путешественников местные собаки.

Собрание археологии компактно, но прочно связано именно с географией Калязинского района и охватывает и мезолит, и неолит, и бронзовый и железный века.

История двадцатого века, в частности, конец тридцатых, когда Калязин лишился большей части старого города, представлена фрагментарно и не слишком выразительно. Правда, отзвуки этой трагедии ощущаются во всех частях экспозиции. Возможно, именно через отзвуки, отражения и следует в дальнейшем решать эту тему.

В этом смысле неожиданно сильно, переводя мысли и чувства в совершенно иную, какую-то строгую и крайне важную плоскость, воздействует, казалось бы, простой, традиционный стенд с фотографиями уроженцев района – героев Великой Отечественной войны. На снимках – почти мальчишки, некоторые с нелепыми прическами, одни воспитанные, домашние, в других чувствуется дух подворотни. А ведь кто-то вместе с родителями перевозил пожитки из затопляемой квартиры, хлопотал о пособии, строил или искал новое жилье. А потом ушел на фронт из еще необжитого нового дома. Что такое – стать героем? Мы в неоплатном долгу у этого поколения, который не искупить парадами и георгиевскими ленточками, а только сопереживанием, способностью постичь, что было у них на душе. И, как знать, когда думали они о Родине, не вставала ли перед их глазами парящая над водой колокольня: «Слы-шишь? Пом-нишь?..»

5.

Калязинский и Кашинский краеведческие друг на друга похожи. Оба – в недействующих храмах. И хотя местные церковные общины пока не спешат заявлять свои права, ясно, что когда-нибудь это произойдет, и значит, ни о капитальном ремонте, ни о смене экспозиции пока не идет и речи. Полностью пригодных под музейные нужды старых зданий ни в том ни в другом городе нет. Предстоит строительство новых.

В ситуации хронической нехватки средств на науку и культуру вопрос строительства кажется главным камнем преткновения. Однако гораздо сложнее определить стратегию и содержание будущих музеев (именно так – не новых зданий, а новых музеев): через какие современные экспозиционные средства оно будет реализовано, кто предполагается его адресатом?

Кроме того, логично задуматься об изменении статуса – из краеведческих в историко-художественные, обе коллекции этого явно заслуживают. Наконец, подготовка к переезду будет связана с комплексной реставрацией значительной части экспонатов, а нынешние возможности в этой сфере крайне ограничены.

Создание качественного, интеллектуально состоятельного, отвечающего требованиям нынешнего дня и адресованного в будущее (как это ни парадоксально звучит) музея в той же степени, что и строительство крупного предприятия, может стать источником экономического и социального развития района. Конечно, если там уже есть школы, больницы и дороги.

Но даже если все завершится идеально, музейщики будут грустить о прошлом – так уж устроен человек, а тем более музейщик. О двух храмах, о двух музеях, которые как две твердыни, две крепости хранили историю малых городов, разделивших непростую судьбу с их огромной страной.


[1] Со слов участников и очевидцев эта история изложена: П. Иванов «Хранитель калязинской старины». «Тверские ведомости», 02.09.2011.

 
КОММЕНТАРИИ К ЗАПИСИ:
Нет комментариев

Оставить свой комментарий

 
ЛУЧШИЕ СТАТЬИ РУБРИК