Культура

 
Обломки гипсовых идеалов автор: Михаил Ершов
«Школьницы». Тверь, Двор Пролетарки.

Спи, бедный форвард! 
Мы живем.
Николай Заболоцкий

«Мать и дитя». Скульптура у роддома №4. Тверь, Рыбацкая улица.
«Метатель диска». Тверь, Стадион юных пионеров.

Искусством гипсовые или железобетонные советские садово-парковые скульптуры никто никогда не считал. Даже о создаваемых солидными мастерами оригиналах критики иначе как «ширпотреб» не отзывались. 

Хотя среди них были такие шедевры, как «Девушка с веслом» Ивана Шадра, которая, впрочем, иногда меняла пол и превращалась в «Гребца» (например, в Осташкове), или «Метатель дисков» Матвея Манизера. Что говорить об анонимных многотиражных копиях!

Но как раз изготовленные безымянными ремесленниками повторения и вариации известных образцов, а также «оригинальные» произведения – с искажениями анатомии и пропорций, отступлениями от канонов и нелепыми дополнениями, – в некотором роде, помимо воли творцов, воплощают их профессиональный и жизненный опыт, этические и эстетические нормы. 

Начало массового распространения в СССР уличных изваяний связывают с ленинским планом монументальной пропаганды. Он подразумевал установку памятников вождям пролетариата, героям революции, писателям и ученым. За его реализацию взялись представители авангарда, и результат получился по-своему выразительный, но, мягко говоря, неоднозначный. Вспомните хотя бы напоминающий чернильницу или верхушку пузырька из-под духов бюст Карла Маркса на Советской. Или монумент «Призывающий вождь», в 1920-е годы воздвигнутый на Пролетарке, – сравнительно небольшая фигура на несоразмерно крупном многоступенчатом постаменте, явно испытавшем влияние конструктивизма.

Акцент на скульптуру был сделан уже при Сталине и отвечал гораздо более сложной задаче создания масштабных оазисов «дивного нового мира» – стадионов, бульваров, парков, дворцов и вокзалов. С одной стороны, они имели утилитарное назначение, с другой – представляли собой парадный фасад эпохи.

В конце 1930-х предпочтение отдавалось спортсменам. Современным – в трусах и майках. И античным – ню. Главный и единственный исследователь советской садово-парковой скульптуры М. Золотоносов в книге «Парк тоталитарного периода» утверждает, что обнаженные атлеты были призваны сублимировать сексуальную энергию толпы и направлять ее на трудовые свершения.

После войны постановлением партии и правительства ваятелям рекомендовали обратиться к «жизни простых людей» и создавать нечто более ей соответствующее. Наступил черед гипсовых школьников и школьниц с книгами, глобусами и самодельными аэропланами, юных натуралистов со щенками, утятами и иногда медвежатами, дошколят, играющих у воды под присмотром старших сестер, женщин с детьми, встречающих или провожающих кого-то на вокзале. 

Первый – довоенный – период характеризуется участием больших мастеров академической школы, представителей левого искусства и энтузиастов-дилетантов, каждый из которых по мере возможности привносил свое видение, идеи и приемы и обеспечивал творческое своеобразие, порой оборачивавшееся откровенным гротеском. Наиболее яркие образцы отмечены брутальностью, экспрессией и драматизмом. В моде – гигантские масштабы и сложные конструктивистские пьедесталы.

Второй, послевоенный, напротив, лишен авторства, предельно унифицирован в формах сталинского неоклассицизма – социалистического реализма – и технически чрезвычайно добротен. Скульптуры напоминают как бы жизнеподобные, тяжеловесные иллюстрации к старым детским книжкам Веры Осеевой и Николая Носова. А на иллюстрациях, в кино и в живописи действуют словно бы не люди, а статуи.

Воплощение эстетики тридцатых – белоснежный многоступенчатый подиум с узким цилиндром на вершине, в который превращается арена в кинофильме «Цирк». Умозрительная композиция, идея, чертеж обретают реальность. Пятидесятые – это уже приземленный лубок «Кубанских казаков» с муляжами из густо раскрашенного папье-маше. 

Третий период относится к шестидесятым – семидесятым – восьмидесятым годам, отмеченным противоположными тенденциями: тягой к самовыражению и эксперименту, попыткой вернуться к подлинной пластике малых форм и усугубляющимися элементами халтуры и непрофессионализма.

Это далеко не всегда помогает определить дату установки того или иного монумента. В столичных мастерских отливки по одной и той же форме могли выполняться в течение нескольких десятилетий. Работы местных авторов иногда опережают время, но чаще отличаются архаизмом. 

Конкретный сюжет из довольно-таки ограниченного ассортимента выбирал, как правило, далекий от искусства партийный или профсоюзный функционер, поэтому ни о каком серьезном замысле в части взаимодействия с окружающей средой говорить не приходится. Оно возникает постфактум и нередко носит причудливый характер, в чем мы убедимся. Лишь в редких случаях, когда создание архитектурных комплексов полностью отдавалось на откуп специалистам, в использовании малых форм прослеживается определенная художественная логика.

Ныне, после трех десятков лет забвения, советская садово-парковая скульптура вновь вызывает интерес. Для искусствоведов она становится объектом исследования, ее собирают и реставрируют художественные и краеведческие музеи. Для историков и социологов – источником любопытных размышлений о прошлом. 

Очевидно, что бессистемно подражающая европейским образцам современная архитектура переживает кризис. Катастрофически недостает гения вроде Николая Львова или Карла Росси, который оправдал бы заимствования, привнес в них новую идею и, как заботливый садовник, привил на отечественную почву, обеспечив долгую жизнь и процветание. Монументальная уличная пластика превзошла все мыслимые и немыслимые пределы конъюнктурности и отсутствия вкуса. 

В этих условиях возникает ощущение, что рассыпающиеся гипс и бетон все-таки более благородны и аутентичны, чем пластмасса. В формах и исполнении советской скульптуры становятся очевидны черты стиля и серьезной изобразительной культуры. А неизвестных авторов, по крайней мере, некоторых, начинаешь подозревать в бескорыстии, верности идеалам и трепетной любви к своим созданиям.

В отношении малых форм сталинского, хрущевского и брежневского периодов срабатывает «эффект русской усадьбы». Когда среди руин по надтреснутому, цвета яичного желтка портику и полуобвалившейся белой колонне воображение дорисовывает идеальные очертания одухотворенного дворянского гнезда. И смутная память об острейших социальных конфликтах перестает иметь какое бы то ни было значение. Как и на рубеже XIX – XX столетий, оплакивавшая вместе с Чеховым потерю вишневого сада Россия вновь начинает искать идеалы в прошлом.

Советские садово-парковые скульптуры – пусть на момент создания в них присутствовал значительный элемент пропаганды – воплощают материнскую любовь, пронесенную сквозь годы детскую дружбу, гармонию с природой, равенство, безопасность, уважение к старости, уверенность в завтрашнем дне. Все то, чего внезапно лишилась большая часть населения страны.

Они установлены на расстоянии вытянутой руки от обычного человека и слишком ему подобны. Так что, обнаруживая в кустах сброшенный с постамента очередной искореженный остов, невольно задумываешься: не то же ли самое, когда жизнь, государство и общество пройдутся по тебе, как каток, произойдет и с тобой? 

1.

Роддом №4 на улочке Рыбацкой. Вполне рядовое, непарадное сооружение. Но в ритме и размерах окон, обработке фасадов, в острых углах и нарочито состыкованных друг с другом объемах, отдающих дань раннесоветскому конструктивизму, дремлет прошлое. Не хватает только высоких, обитых потертым дерматином дверей. И уже окунаешься в детство, и мерещатся аромат акаций, перебиваемый пылью и запахом солярки от проезжающего грузовика, и таинственное слово «амбулатория».

Здание простроено в 1937-м. Каким-то чудом у входа сохранились скульптуры, относящиеся, скорее всего, к шестидесятым – семидесятым годам XX века и изготовленные, возможно, кустарным способом в какой-нибудь местной мастерской. Они ощутимо мельче пьедесталов, однако их основания накрепко вмурованы в кирпич. Недавно их покрыли бронзовой краской, отчего сгладились и без того затертые временем силуэты.

Мальчик, точнее сказать, пацан со щенком, покусывающим его за палец, – сюжет не совсем уместный именно здесь, но трогательно узнаваемый для старого города: берег Волги, рыбалка, лодочные станции, дворы, сараи и пустыри... 

В разных ракурсах и лицо мальчишки, и морда щенка выглядят то упрощенными, будто вырезанные из дерева болванки для кукольного театра, то вполне живыми. Выделяются тощие руки, длинные ноги, большие колени и огромные ступни – в этом внимании к диспропорциям переходного возраста есть что-то «оттепельное», когда человека стали изображать более свободно, естественно и лирично.

Противоречивые изобразительные и содержательные мотивы тех же шестидесятых – во второй скульптурной группе. Напоминающая русалку молодая мать с самозабвенной любовью смотрит на ребенка. Это почти поклонение сыну. Симптоматично, что фигура отца, образ полной семьи у главного входа в родильный дом воплощения не получили.

 Акцент на интимном чувстве и попытка его выражения – нечто новаторское для уличной скульптуры. Мощно вылепленные гипсовые матроны более ранних эпох смотрели на младенцев либо увереннее и спокойнее, либо с ласковой гордостью, как на урожай. Реализации присущ лирический пафос, характерный для «оттепельной» массовой культуры. 

Прочно стоящий на мясистых морщинистых ножках малыш, как чиновник, как маленький Ленин или Ким Чен Ир, глядит то ли на поле с кукурузой, то ли на построенное им светлое будущее. Его отстраненность вызывает внезапное чувство вины: а ты сам – чем ответил матери на ее заботу, на ее любовь? Так переплетаются частная жизнь, история страны, память и садово-парковая «халтура». 

2.

Замечательный артефакт – девочки в форменных платьях – находим в Морозовском городке. Интересно, кто первым придумал одевать советских школьниц по образцу дореволюционных горничных? Скульптурная группа расположена в дальней, видимо, мало посещаемой части сквера напротив входа в спорткомплекс «Пролетарка». Прежде это был Народный театр «с электрическим освещением, паровым отоплением, ватерклозетами и подъемниками для декораций» – уникальное сооружение, возведенное на средства фабрикантов Морозовых в самом конце девятнадцатого столетия.

Построенные отчасти вынужденно, под давлением государства и обстоятельств, отчасти по зову души, стремившейся воплотить представления об идеальном мироустройстве, образцовые фабричные поселки – при всех их плюсах и минусах – вклад предпринимателей в историю и культуру России, соразмерный созданию МХТ и Третьяковской галереи. В этом смысле он еще не осознан, по достоинству не оценен и, в целом, плохо изучен.

Капиталистка Варвара Морозова заботилась о быте и духовном развитии своих рабочих. В результате оказалось, что в спонсируемых ею общежитиях удобно агитировать, а в читальнях – распространять подрывную литературу. На том же «прокололась» и советская власть, поставившая целью воспитать широко образованного, мыслящего гражданина. Тот задумывался и... начинал слушать «Голос Америки». Между тем рецепт оказался прост: не воспитывать, не просвещать, а потворствовать низменным инстинктам.

Скорее всего, девочки читают учебник. Но поскольку внешне более деятельная, подвижная с каким-то вопросом обращается к печально опустившей голову подруге, то, кажется, она спрашивает: «Ну как, очень больно тебе без руки?» 

Пластика школьных платьев создает впечатление легкого вихря: май, экзамены, осыпающийся яблоневый цвет! Взаимодействие фигур (а именно в нем, а не в портретных характеристиках – по правилам, установленным еще в античности, – реализуется содержательная сторона изваяний) намекает на отношения противоположных психологических типов: ведущей и ведомой, порывистой и скрытной, эмоциональной и флегматичной, которые тем не менее тянутся друг к другу. 

Хорошо проработанные детали. Общая добротность исполнения. Дидактическая нарочитость подачи, тем не менее опирающаяся на драматургию характеров. Все соответствует изобразительным канонам сталинского соцреализма второй половины 1940-х – начала 1950-х годов. 

Зажатый между промзоной, железной дорогой и кажущейся на этом отрезке какой-то мертвой рекой Морозовский городок до сих пор сохраняет черты анклава. Пусть он и является памятником архитектуры, трудно назвать его идеальным местом. Рискну высказать предположение, что он не был им никогда. Краснокирпичные многоэтажные казармы поставлены слишком тесно, тут мало неба и воздуха. А в нынешнем полуаварийном состоянии они и вовсе напоминают трущобы. И две покрытые побелкой гипсовые или бетонные школьницы напротив перегруженного декором, дробного и тоже несколько мрачноватого фасада Народного театра дают надежду, что нормальная жизнь возможна и у родившихся здесь детей есть будущее. 

3.

Типичнейший для периода 1950-х садово-парковый сюжет, восходящий к натуралистическим и вместе слащаво-декоративным изображениям детей, которые были популярны в России во второй половине восемнадцатого – девятнадцатом веке, а в Европе еще и раньше, в его нынешнем состоянии вызывает ассоциации со знаменитой картиной Пластова «Фашист пролетел». 

Стоит скульптура в глухих кустах у напоминающей заброшенную средневековую дорогу (античность пала, народы рассеялись и одичали!) главной аллеи Парка текстильщиков, разбитого в 1920-е парадными воротами на линию Октябрьской железной дороги. В зарослях едва угадываются разбегающиеся тонкими диагоналями второстепенные дорожки, на пересечении которых еще читаются обведенные каменными бордюрами аккуратные круглые площадки, но нет уже ни скамеек, ни фонтанчиков с питьевой водой. 

Сразу за аркадой ворот – ветхое здание с деревянным портиком. Это зимний спортзал стадиона «Текстильщик» тех же годов. Его двор огорожен невысоким забором. За ним рубят дрова и складывают поленницы какие-то мускулистые молодые люди. По железной дороге с шипящим свистом летят «сапсаны».

В конце семидесятых в Парке текстильщиков еще стояли остовы древних каруселей с бензиновыми двигателями. Потом их снесли и смонтировали новые. Кроме того, воздвигли монументальную кирпичную, с железной оградой, белую танцплощадку. Но ни-что ни-ког-да не работало! Свежие сооружения тотчас начинали разрушаться. 

Парк не городской, а фабричный, фабрики «Тверская мануфактура», и особая стилистика ощущается в нем до сих пор. Он разбит согласно плану первых послереволюционных лет, подразумевавшему превращение окраин в город-сад с бульварами и удобными компактными кварталами малоэтажной кирпичной застройки. В 1940-е – 1950-е этот план был частично реализован. Внутреннее пространство дворов защищали каменные ограды с запирающимися калитками. Для удобства жильцов были устроены сараи и клумбы. Почти в каждом квартале было отведено место для детских садиков. На берегу Тьмаки возникла общественная баня, позже неподалеку появился кинотеатр. Собственно, к бане и ведет центральная аллея, ориентированная с востока на запад и, кстати, связывающая городской Христорождественский и загородный Желтиков монастыри.

Казалось бы, «вдали от шума городского» здесь были созданы все условия для уютной счастливой жизни. Но ограды полуразрушены, клумбы вытоптаны. Прошло не так много лет, но давно не ремонтированные, порядком запущенные дома производят сумрачное впечатление.

Парк текстильщиков тоже в совершеннейшем упадке. Давно сгорела эстрада-ракушка на спуске к реке Тьмаке. Сгинули деревянные павильоны, бесследно исчезли детская и городошная площадки, аллеи заросли и перегорожены повалившимся сухостоем. И это не фашист пролетел, это летит время, оставляя загадку: почему все получилось именно так? 

4.

Ликует форвард на бегу.
Теперь ему какое дело!
Недаром согнуто в дугу
Его стремительное тело...

Стадион «Мукомол» рядом с мельницей, разросшейся до масштабов мелькомбината, по данным замечательной «Энциклопедии тверских улиц», составленной К.В. Литвицким, появился на окраине бывшего «парка-воксала» в конце девятнадцатого столетия. Хотя название с его наивным энтузиазмом характерно, скорее, для тысяча девятьсот двадцатых. Но как раз в 20-е или 30-е годы он был переименован в Стадион юных пионеров и передан на баланс соответствующим органам. Получили ли они в наследство и украшавшие его скульптуры? Сами ли уже тогда водрузили их в качестве наглядной агитации? Или это результат послевоенного благоустройства? Неизвестно. Однако единственный сохранившийся образец на пионера никак не похож.

Перед нами «строгий юноша» в майке, заправленной в короткие трусы, скорее всего, рабфаковец, метатель диска, готовящийся к броску. Элемент отчуждения от детства, акцент на спорте как на серьезном взрослом занятии мог носить воспитательный характер. Равно как и выбор мотива – «дискобол»! – устанавливать связь с классической культурой и придавать впечатление монументальности стадиону, состоявшему на самом деле из короткой аллеи, поля и нескольких деревянных сараев. 

Как плащ, летит его душа,
Ключица стукается звонко...

Атлет расположен таким образом, чтобы оставаться на периферии внимания, обозначая створку ворот к трибунам. Так он и выглядит с аллеи: среднестатистический молодой человек с подтянутым торсом, старательно привставший на носки и замерший в пантомиме на тему спорта. 

Однако, если проходя мимо, поднять на него взгляд, в лице открываются грубоватые черты простого современника и суровая отстраненная замкнутость.

Случайно обернувшись на скульптуру с трибун, обнаруживаешь в ее пластике неожиданную грацию и естественность линий. А вот в фас, если отойти на несколько шагов, тотчас становятся очевидны и хореографическая условность позы, и искажение пропорций, в которых есть что-то от искусственно выведенного обитателя «Аватара».

Дискоболов лепили, как правило, в момент броска, на пике пластической выразительности – они символизировали восстание рабов против угнетателей. В этом смысле тверской вариант непретенциозен, обыден и статичен. Однако в нем угадываются несомненное мастерство и определенная стилистика, позволяющая отнести его к образчикам советского садово-паркового маньеризма. 

Интересен он и тем, что условность борется в нем с попыткой идти от конкретного живого человека. В парках и на стадионах других городов страны попадаются гипсовые «футболисты», «метатели диска», «факелоносцы» – тоже в советских трусах, но с волоокими глазами и ямочками на круглых подбородках а-ля Микеланджело. Здесь же, скорее, по Шукшину, перед нами «ваш сын и брат». В скульптуре неявно запечатлены чей-то характер и чья-то судьба. Это судьба целого поколения, и она известна.

Стадион юных пионеров лежит во впадине, над которой нависают будто бы погруженные во мрачную тень, разрезающие небо корпуса мелькомбината. Как бы ярко ни светило солнце, как бы бодро ни шла игра, как бы ни были молоды душа и тело, какие бы победы ни сулило светлое будущее, все равно по затылку сквозит озноб, словно тренировка проходит под Оком Саурона или плотинами Беломорско-Балтийского канала.

Взаимодействие скульптуры с окружающим пространством наводит на мысль о предрешенной беззащитности человека перед лицом истории, что в свойственном ему лирико-эксцентрическом ключе выразил в двадцатые годы Николай Заболоцкий: 

Спи, бедный форвард!
Над землею
Заря упала, глубока,
Танцуют девочки с зарею
У голубого ручейка.
Все так же вянут на покое
В лиловом домике обои,
Стареет мама с каждым днем...
Спи, бедный форвард!
Мы живем.

5.

Интересно было бы установить происхождение скульптурной группы во дворе детского сада на улице Арсения Степанова неподалеку от Христорождественского монастыря. Благодаря той же «Энциклопедии тверских улиц» известна дата постройки здания: 1973–1976. Но точно ли скульптуры стояли именно там и какова была изначальная планировка территории, наверняка утверждать сложно.

Босоногие коротко стриженый мальчик и девочка в тоненьком летнем платье, взявшись за руки, кружатся на невысоком постаменте. Они держатся за запястья, что немного неестественно, но позволило автору сохранить общее равновесие и не слишком отдалять друг от друга фигуры, к тому же сам жест приобрел больше нежности и доверия. На лицах, скорее, напряжение от физических усилий, чем восторг, глаза полузакрыты. Тела вылеплены с долей обобщения, без каких-либо уникальных стилистических нюансов, но достаточно живо, с творческой теплотой. Общий силуэт группы тяготеет к формам классической чаши или кубка.

Необязательно, что эта достаточно рядовая по исполнению вещь создана в Твери. И, скорее всего, перед нами вариация или копия. Но восходит она к, безусловно, талантливому оригиналу. В его основе – не просто бытовая зарисовка и не пропагандистский лозунг, а выразительный пластический мотив, полноценный художественный образ, что встречается крайне редко. Скульптура воссоздает узнаваемую реальную сцену, приобретающую обобщенное поэтическое звучание и воздействующую на чувства зрителей.

Юные герои словно бы отгорожены от мира образуемым ими вихрем. Инерция стремится оторвать их друг от друга, но силе тяготения противостоят дружба, которой, может быть, суждено перерасти в первую любовь, и беззаботность детства. Как знать, может, взаимное притяжение и отталкивание, сцепление рук и сердец и есть тот моторчик, благодаря которому вращается земной шар?

Со способностью к образному мышлению, эмоциональному восприятию жизни неразрывно связана творческая и личностная свобода. Советская садово-парковая скульптура еще постоит, и идеалы, которые она воплощала иногда по разнарядке начальства, но часто – по искреннему убеждению, никуда не исчезнут. Они – в основе человеческого существования. В общем, как пелось в знаменитой песенке шестидесятых, «трутся об ось медведи, вертится земля», жизнь продолжается. 

 
КОММЕНТАРИИ К ЗАПИСИ:

Возможно ли найти каталог советских гипсовых скульптур, чтобы установить авторство?


21.05.2017

Полного подобного каталога не существует.

От автора

24.05.2017

Оставить свой комментарий

 
ЛУЧШИЕ СТАТЬИ РУБРИК