Город

 
Моментальные художественные фотоснимки автор: Михаил Ершов

Простое слово из пяти букв

Окончательно «впавший в ничтожество» Речной вокзал, пустующее Дворянское собрание, заброшенное и задавленное новостроем Карповское училище, выгорающие образцы деревянной архитектуры XIX века, разбитые тротуары, вакханалия проводов, перекрывающие вид практически на все красивые здания дорожные знаки. Неясная стратегия и постоянно вбрасываемые «точечные» проекты – вроде модернизации колеса обозрения...

В деревушке Макондо из культового в СССР романа Габриэля Гарсиа Маркеса «Сто лет одиночества» постоянно происходили странные вещи. Однажды ее жители стали забывать слова. Чтобы как-то справиться с этой напастью, они записывали их на клочки бумаги и приклеивали к стенам домов. Последней записью, перед тем как Макондо окончательно погрузилось в беспамятство, было «Бог есть».

Когда на пристани Речного вокзала вижу обтянутые чем-то темно-зеленым и шершавым, словно бы поросшие мхом, буквы, с которых свисают обрывки белого провода, думаю не о брендировании региона, не о туристической привлекательности и не о точках для селфи, а о макондийских хрониках. В воображении возникает фантастический образ чиновника, который забыл, как называется подведомственная ему территория: «Добро пожаловать в... эту... ну, как ее... в эту самую!.. Слово из пяти букв с мягким знаком на конце!»

И вот, чтобы оградить шефа от позора, его подчиненные принялись повсюду размещать шпаргалки. Постепенно их стало так много, что они образовали особый виртуальный мир и затмили реальность настоящую, давно уже пришедшую в упадок.

А затем болезнь распространилась и на рядовых горожан. С ними тоже начали случаться приступы беспамятства. Они останавливались на набережной и, потупив голову, еле слышно шептали: «Все-таки как же она называется? Слово такое короткое, из пяти букв с мягким знаком. Мы же всё время его произносим!.. Нет, не помним...»

Желтый дом, пни и статуи

Несколько лет назад на общественных слушаниях, посвященных будущему Императорского дворца, эксперты высказывали опасения, что проект реконструкции прилегающей территории неудачно согласуется с городской средой, не решает, а усугубляет ее проблемы.

Поскольку слушания, как правило, – процедура формальная и дискуссия шла между теми, кому в любом случае предстояло осваивать выделенные средства, и теми, кому всего лишь издали за этим наблюдать, возобладала противоположная точка зрения.

Так или иначе, судя по тому, что уже сделано, новая планировка расчленяет территорию Городского сада, создает претенциозное и эклектичное соседство одухотворенного уголка старого мира и пятачка для массовых гуляний (где в результате все друг другу будут мешать) и превращает в тернистый путь, напоминающий туннель из клеток, по которому на арену выводят хищников, прогулку по набережной вдоль Волги.

Особенно пострадал памятник Пушкину, между прочим, художественно гораздо более значимый, чем все новодельные статуи, отличающиеся от бедных родственниц, установленных по краям бывшего крепостного рва, пожалуй, только размерами, пафосом и ценой. Не стану говорить об изуродованных фонарях и общем плачевном состоянии мемориала. Но прежде к Пушкину под сенью древ спускалась пусть советского периода, пусть небрежно заасфальтированная, но чрезвычайно уместная аллея, постепенно и не без поэтичности раскрывавшая вид на памятник и противоположный берег реки. Теперь «наше всё» словно бы дожидается у закрытых ворот, когда лакеи вынесут ему контрамарку в салон великой княгини Татьяны Савватеевны, то бишь Екатерины Павловны.

Не вполне удачной представляется пока и попытка протянуть единую пешеходную зону за Старый мост. Мрачная темно-серая плитка через заваленный мусором и экскрементами туннель (по крайней мере, так было в начале весны) приводит к опутанным колючей проволокой железным столбам, которыми огорожен стадион «Химик». В голове вертится название старого фильма о чилийской хунте «В Сантьяго идет дождь». Мотив заборов, решеток, оград и узких проходов становится в этом, когда-то свободном и уютно-необязательном, уголке города неожиданно доминирующим.

Действительно, в первой половине XIX века дворцовый сад, равно как и примыкавший к нему сад губернаторский, рассматривались как отдельная, самодостаточная территория и были закрыты для публики. Однако затем стала постепенно проявляться, безусловно, позитивная и именно так воспринимаемая горожанами тенденция объединения садов и создания образцового общественного пространства.

Несмотря на уродливые поздние наслоения, бесхозяйственность, постсоветский китч и нынешний мимимишный стиль, в основе Горсада до недавнего времени лежал разумный и гармоничный план, учитывающий, насколько это возможно, особенности ландшафта, исторические нюансы и даже, в некотором роде, гений места.

Всем этим необходимо было только разумно воспользоваться. Не расчленять и проводить границы, а сохранять единство. Не создавать странную вариацию на тему «два мира – две культуры», а поднимать общую культуру–  с тем, чтобы она благотворно, одухотворяющее воздействовала на каждого человека.

Как ни странно, те, кому по роду деятельности, собственно, и предназначено об этом заботиться, любые замечания по поводу реставрации воспринимают в штыки. «Вам сделали – и будьте благодарны!» Честно говоря, мне претит подобный подход. И почему, например, у стен дворца и, соответственно, Тверской картинной галереи не может располагаться детская площадка, как это было в 1960-е – 1970-е годы? Думаю, принц Георг Ольденбургский, учредивший, кстати, первый городской комитет по благоустройству, был бы не против. На этой площадке прошло мое детство, и, представьте себе, теперь я неплохо разбираюсь в живописи.

Граффити среди родных берез

Прежде чем пилить деревья и выкорчевывать кусты, проверьте, не скрывается ли за ними какая-нибудь помойка, и подумайте, в состоянии ли вы ее убрать. Показательная в этом смысле история произошла с прежде никого не интересовавшим пятачком берега Тьмаки напротив Обелиска Победы. В судьбе этого места случались свои падения и взлеты, каким-то образом выражающие перемены в умонастроении горожан. Лет десять назад сюда массово ходили купаться и загорать, но постепенно купальщиков становилось всё меньше, берег совсем зарос и стал даже как-то заболачиваться.

Однако назначение этого раскачивающегося на сухом летнем ветру тенистого и густого уголка зелени оставалось прежним. Казалось, что он закрывает вид на Императорский дворец и подражающую античности главную трибуну советского стадиона «Химик». На самом же деле за ним прятались забор и служебные постройки, сквозь которые ни то ни другое всё равно разглядеть нельзя, в чем теперь все имеют возможность убедиться.

Ситуацию попытались исправить покраской в светлые тона, но забор проявил твердость духа и никуда не делся. Теперь высказывается идея «замаскировать» его граффити.

Вообще-то, граффити – это любой рисунок или надпись, нацарапанные на стене. Очевидно, в данном случае речь идет о своеобразном, связанном с протестной и клубной культурами направлении уличного искусства, для которого характерны особый шифр, обязательные черные контуры, предельно яркие кислотные краски и экспрессивные силуэты. В лучших, наиболее интересных и талантливых проявлениях он спонтанен, подразумевает выброс адреналина и нарушение общественных норм.

Граффити – дитя мегаполисов, промышленных окраин, где молодой человек вдруг остро почувствовал задавленность городом, одиночество, отсутствие социальных лифтов. Он вовсе не стремится украсить и оживить пейзаж, а вступает в конфликт, реализует свои амбиции, выплескивает негатив. И вот представьте подобный выплеск среди русских берез и особняков XIX столетия!..

Торжественная «сплошная фасада» по моде французского короля-солнца, парадные, строгие улицы-лучи и по-домашнему ленивые, заполненные всяким дорогим сердцу хламом дворы. Со времен императрицы Екатерины Великой Тверь была именно такой. У Грибоедова: «Не будь бы я, коптел бы ты в Твери!» – страшный сон карабкающегося в столицу провинциала и уютная колыбель талантов и великих начинаний.

Говоря современным языком, обширные и вроде бы не тронутые цивилизацией зеленые зоны в центре – одно из главных конкурентных преимуществ провинциального города. Купаясь в ароматах цветущей сирени, пешком возвращаться с работы и слышать, как в зарослях поют соловьи!

Более того, гармоничное взаимодействие свободно раскинувшихся, самопроизвольно растущих деревьев с постройками, возведенными в духе барокко и классицизма, – это во многом и есть русский стиль. В этом смысле тверской ландшафт имеет даже историко-культурное значение. Что вовсе не значит, что за ним не надо следить. Деликатно убирать мусор и сухостой, подсаживать новые деревья, цветы и газоны – но не вырубать, образуя проплешины, и не пытаться внедрить туда сомнительные клочки цивилизации в духе перестроечных девяностых:

Сраженный пулей рэкетира, 

Кооператор юных лет

Лежит у платного сортира

С названьем гордым «туалет»[1].

И, кстати... Чтобы сфотографировать образец граффити, четверть часа простоял у туалета на набережной Афанасия Никитина, дожидаясь, когда его крышу позолотят лучи заката, но, к сожалению, не дождался. Что касается граффити, то рисунок вроде бы безобидный, но, на мой взгляд, в нем всё равно присутствует визуальная и психологическая агрессия, неприемлемая для зоны отдыха. Всё это время в туалет, единственный в данной части города, пытались проникнуть страждущие. Напрасно. Он, кажется, уже несколько лет как наглухо закрыт. Виртуальный мир вновь торжествует над реальностью.

Вокзалы в ожидании Гергиева

Катастрофически ухудшилось состояние Речного вокзала – замечательного произведения советской архитектуры переходных от авангарда к неоклассике тридцатых годов XX столетия. Здание отличают (или, скорее, отличали) праздничная приподнятость, гармония и выразительность конструкции, частями ассоциирующейся с морскими причалами, торговыми лабазами, военными крепостями и античными виллами.

Грандиозный центральный объем – возможно, неосознанная дань памяти гениального уроженца Тверской губернии, архитектора, поэта, изобретателя Николая Александровича Львова. Ему особенно удавались именно ротонды. Со стороны Заволжья Речной не теряет своей монументальности, но в его крыльях проявляется что-то трогательно-хрупкое, что мы иногда обнаруживаем во внезапно постаревших родственниках.

Четыре года назад вокзал ощутимо нуждался в ремонте, но выглядел более-менее прочным. Теперь это – отталкивающее, с отпечатком какой-то мертвенности разрушающееся сооружение, угрожающее жизни прохожих. Впрочем, осколки штукатурки и кирпичей, разводы мочи и густые слои пыли на асфальте не располагают к тому, чтобы гулять рядом.

По всей видимости, в недалеком будущем Речному предстоит скрыться за дощатым забором, лишиться остекления и оригинальных деталей интерьера, стать приютом бомжей, неоднократно гореть и, наконец, прийти в то состояние, о котором в двухтысячных мечтали некоторые застройщики, уже тогда утверждавшие, что реконструкция его невозможна.

Окончательно превратилось в руину главное здание Тверской губернской больницы в другом вокзале – бывшем «парке-воксале». А ведь, возможно, парадный фасад его, несмотря на поздние искажения, сохранял черты театра, построенного (или спроектированного?) для Твери выдающимся зодчим Карлом Ивановичем Росси.

Все переплелось, как кроны двухсотлетних дубов, поэтому – по порядку. Понятно, что поезда сюда не ходят. Хотя по соседству сохранилась улочка с названием «Вокзальная», вводящая в заблуждение не только гостей Твери, но и ее старожилов. Напоминает она о том, что здесь, ответвляясь от московской столбовой дороги, располагался «воксал» – регулярный парк для изысканного досуга и моциона, учрежденный еще наместниками Екатерины II, когда те заново возводили уничтоженный пожаром город. Но здесь же стояла и двухэтажная каменная больница.

В 1809 году император Александр I назвал тверской парк «маленьким Петергофом». А через два года «воксал» сильно пострадал от наводнения. Берег укрепили, но от досуговых затей было решено отказаться. Осталась только больница, которую тоже собирались перестроить. И вот, то ли под нее переоборудовали уже построенный театр, то ли использовали созданный Росси проект фасада – исследователи пишут по-разному. Так или иначе, почти в центре Твери возник не лишенный внешнего блеска больничный комплекс, к которому в начале XX века добавились корпуса, возведенные в формах модерна.

Протянувшееся с севера на юг двухэтажное кирпичное здание с шестиколонным портиком, завершенным треугольным фронтоном, и крупными пилястрами по сторонам кажется настоящим усадебным дворцом, и на круглой, тенистой, заросшей травой лужайке перед ним уже мерещится раскачивающееся плетеное белое кресло с наброшенной на спинку шалью. Увы, сорвана крыша, здание горело, а лужайка вытоптана. Но солнечные лучи всё с тем же живописным блеском скользят по надтреснутым белым колоннам. Тверская Пальмира ждет своего Гергиева.


[1] Фрагмент стихотворения Игоря Иртеньева. 

 
КОММЕНТАРИИ К ЗАПИСИ:
Нет комментариев

Оставить свой комментарий

 
ЛУЧШИЕ СТАТЬИ РУБРИК