Культура

 
«Фрагменты» высоких отношений автор: Михаил Ершов

«Большинство нынешних творцов пребывает в странной растерянности: никто не знает, что сказать. Наверное, поэтому зритель получает бесконечные пейзажи или, допустим, в литературе – дешевые детективы, в музыке – попсу и шансон. На каждом углу человеку предлагают сиюминутное, стандартное, а главное – тиражируемое. Эта выставка – о другом. Шура и Рома – яркие представители отечественной постсоветской и постмодернистской живописи. Их картины как нельзя лучше отражают быт, взгляды, ситуацию и состояние русской провинции двадцать первого века». 

Такими словами в конце мая главный редактор журнала «Точка зрения» К.А. Саломатин представил в Городском музейно-выставочном центре новый художественно-благотворительный проект «Фрагменты» ведущих тверских живописцев среднего поколения Шуры Журавлевой и Романа Усачева.

Когда экономика в кризисе, на повестку дня выходит культура. Тем более власть стремится объединить население вокруг высоких духовных скреп. Так что проекты «ТЗ» вполне в тренде. Благотворительная составляющая адресована отчасти художникам: помимо возможности показать публике свои работы появляется шанс их продать. Но в не меньшей степени – зрителям. Организованные журналом выставки формируют хороший вкус и гарантируют встречу с серьезным современным искусством.

Подобная оценка просветительских акций издания на его же собственных страницах выглядит несколько нескромно. Но, во-первых, кого это сегодня смущает? А во-вторых, на открытии Константин Саломатин, по обыкновению, ушел в тень, ограничился кратким спичем, в котором эмоционально потребовал от Областной картинной галереи покупать произведения местных авторов, и передал бразды правления сотрудницам выставочного центра. Таким образом, правила хорошего тона были заранее соблюдены.

Насчет галереи добавлю, что заинтересованный и тонкий подход действительно позволит найти в тверских мастерских вещи, созвучные самым ценным частям музейной коллекции, и выяснить, что многие традиции живы и развиваются, хотя о них давно не вспоминают. Пример – интерьеры кисти того же Романа Усачева, по умению воссоздавать атмосферу дома, по сочувственному вниманию к жизни человека близкие лучшим произведениям школы Венецианова. 

***
«Спасибо за выставку! Спасибо Константину и зрителям! У всякого автора есть врожденная потребность в творчестве, и, конечно, он пишет не напоказ. Но до сих пор помню четвертьвековой давности, пусть редкие и недружные, но аплодисменты, не будь которых, может, я и не стал бы художником».
На этой высокой ноте, как раз перед очередной порцией аплодисментов, теперь уже громких и решительных, завершил вступительную речь Роман Усачев. В своем разделе он планировал показать новые, отчасти экспериментальные полотна, но не сложилось. По его словам, «невозможно менять внутренний ритм, экспозиция должна созреть и устояться». Тем более что параллельно в Москве открылись еще одна или две его персональные выставки.
Однако достойных работ хватило на все. Из запасников Роман извлек свой маленький шедевр – написанный с долей гротеска и блестящей пластической остротой «Портрет дочери» (2003), в полной мере раскрывающий его талант психолога и живописца, замечательные, будто мерцающие сквозь течение времени и света, интерьеры «Школа в Калязине» (2012) и «В мастерской» (2013) и два «Портрета Шуры»: 2016 года – бравурный, элегантный, стилизующий атмосферу шестидесятых годов прошлого века, и 2009-го – с едва уловимой нотой теплой грусти, загадочно-сосредоточенный, интересно обыгрывающий цвет и полосы надетого на модель халата. Из относительно новых –светоносной силой, магией волшебного зазеркалья привлекает «Варя у окна» (2015), вступающая в творческий диалог со знаменитыми созданиями Ге и Серова.
Элемент ретроспекции Усачев объяснил тем, что посвящает выставку двадцатипятилетию знакомства и дружбы с Шурой Журавлевой: «Она никогда не испытывала никаких особенно сильных влияний и привязанностей, не подражала и всегда знала, чего хочет. В ее работах я вижу только радость, любовь к жизни, к людям и строгую светлую душу».
«Рома сказал правду: мы сдружились каким-то удивительным образом в абсолютно юном возрасте, и нам вместе было потрясающе легко. Художники не очень дружны, к сожалению. У меня только один друг-художник – это Ромка Усачев. За один быстрый мазок кисти он объемлет всю суть – неважно, портретируемого человека или интерьера. Что к этому добавишь?..» К «этому» Шура добавила чрезвычайно плотно и целеустремленно собранную экспозицию, включающую графические экзерсисы по мотивам старых фотографий, изысканно-декоративные изображения младенцев, портреты молодых людей и стариков.
Удивительной, почти физиологической осязаемости юной женской плоти добивается она, несколькими линиями очерчивая бедра «Евы» (2014). Ее старики, сжав бесцветные губы, не скрывая печаль и щепотку обиды в наивных широко раскрытых глазах, одиноко бредут по окраине жизни.

***
У вернисажей ТГМВЦ есть одна особенность. Когда отзвучало достаточное количество слов и публика уже готова впасть в некоторое изнеможение, ведущая задает сакраментальный вопрос: «Может, кто-нибудь еще хочет выступить?» К микрофону подходит некто из зала, и всё начинается заново: «Я знаю этого художника двадцать – тридцать – пятьдесят лет».
Слушая это, всегда думаю: а чем я хуже? Да, я не знаю этого художника, но тоже очень долго! Так что, если бы не сочувствие к собравшимся, обязательно произнес бы речь.
Шуру Журавлеву я не знаю лет, наверное, семнадцать-восемнадцать. Я подвизался журналистом, и однажды мне не удалось отбиться от редакционного задания взять интервью у молодой художницы. К чести Шуры, хотя между строк она не скрывала довольно-таки скептического отношения к некоторым представителям СМИ, на вопросы она отвечала корректно и полно. Надеюсь, задавал я их столь же корректно, правда, не помню, о чем. Помню только, опасался перепутать «Ш» и «Ж» и поинтересовался, почему «Шура», а не «Александра»? Естественно, развитию какого-либо дальнейшего общения это не способствовало.
Романа Усачева я не знаю целых двадцать, а то и двадцать пять лет. По-видимому, мы жили в одном районе, потому что достаточно часто встречал его на улице. Не обратить внимания на высокого, эксцентричного студента в топорщащемся длиннополом плаще, с зонтиком-тростью и – обязательно! – в шляпе было сложно. Когда Роман попадался навстречу, всегда портилась погода, становилось сумрачно, сыровато и зыбко. Он широко шагал, будто плыл, мимо старого советского павильона «Природа», где продавались черви, лук-севок и одинокий, впавший в депрессию попугай. Тогда я и представить не мог, что рядом по городу ходит талантливейший художник!
Шура Журавлева – декадент, утонченное дитя луны, естественно существующее в отсутствии воздуха и света, наделенное житейской мудростью и внутренней силой. Она хорошо знает, что красота тленна, а невинность искушеннее порока, и если не говорит об этом ясно и напрямую, то потому, что, как исчерпывающе выразилась на открытии выставки представительница ТГМВЦ, «прошла школу Академической дачи».
Судя по лучшим из выставленных картин, она нашла интереснейшую манеру, синтезирующую, условно говоря, скрупулезную каллиграфию китайского письма, где тесно положенные на рисовую бумагу предметы и люди превращаются в бледный переливающийся узор, томную и густую, как соло на виолончели, декоративность модерна и изощренную штриховку в духе графических портретов Василия Рождественского. Собственно, не в сюжетах, а именно в колорите и этой штриховке и заключены содержание, мелодика, эмоциональный строй, нервные импульсы ее полотен и ее сердца.
Так выполнены превосходные детские портреты, напоминающие возникшую откуда-то из 1910-х годов потертую жестяную коробку, в которой сохранилась поблекшая, но едва уловимо благоухающая роза. В стариках – скорее всего, дабы подчеркнуть идейную подоплеку – Шура слегка изменяет стиль: обостряет графику и колорит, и, на мой взгляд, совершает ошибку. Стоило бы попробовать писать еще тоньше, еще тщательнее и «эстетичнее», чем младенцев. Тогда, возможно, мысли о старости, беззащитности, одиночестве освободятся от некоторой заданности и обретут парадоксальную силу исключительно художественного воздействия.
Мир современного «маленького» человека, скромного обывателя, внутренний мир и внешний, воспринятый его взором, воплощает Роман Усачев. Он не бытописатель, но реалист, лирик и эксцентрик. Решает прежде всего изобразительные задачи, схватывая сиюминутное состояние воздуха и света, даже если это воздух вестибюля очень средней школы или съемной квартиры «второй свежести», а свет – экрана сломавшегося телевизора, и создает образы, полные гротеска и доброго и деликатного нежного чувства.
Его живопись, вступая в диалог с выдающимися достижениями отечественного искусства, дает объемное воплощение современности, в котором равно слышны и сугубо интимный голос человека и его повседневного быта, и обезличенный голос истории и бытия. В этом смысле Роман – уже давно не тверской, а российский художник, который должен был появиться, чтобы мы, наконец, осознали, кто мы и откуда родом.

 
КОММЕНТАРИИ К ЗАПИСИ:
Нет комментариев

Оставить свой комментарий