Идеологический аудит

 
Ученики чародея автор: Андрей Чернышов

За двадцать пять постсоветских лет Россия устала от себя самой. Символом этой усталости можно считать неизменно уткнувшихся в смартфоны подростков, которым неинтересен мир, на скорую руку построенный их родителями. А можно – и облупившиеся фасады недавно построенных домов, корзины покупателей в универсамах, наполненные продуктами, явно предназначенными для людей, не рассчитывающих надолго задержаться в этом мире... Признаков этой усталости много, и интерес вызывают, собственно, не они (сами по себе – вполне банальные), а причины ее возникновения и «путь» (в китайском смысле слова) обретения этого состояния.

Согласно моим наблюдениям, путь этот достаточно длительный, и начался он не в 1985-м, и не в 1991 году. Поколение, пережившее войну подростками, обладало исключительной жизненной энергией и на протяжении первого послевоенного двадцатилетия продолжало жить так, будто войны с ее десятками миллионов жертв не было; пресловутая «оттепель» по существу была всего лишь одним из побочных эффектов этой эйфории вытеснения катастрофы из массового сознания.

По-видимому, именно с этими настроениями связано и отсутствие официальной мифологии и ритуалов Победы до середины 60-х годов. Я хорошо помню, как проходили дни 9 мая в конце 60-х: небольшие группы крепко выпивших фронтовиков гуляли по калининскому городскому саду; естественно – в штатском, естественно – без орденов и медалей, без парадов и торжественных ритуалов. Это был их личный праздник, к которому у окружающих не было мысли присоединяться – до «Спасибо деду за Победу!», «Можем повторить!» и Бессмертных полков оставалось еще полвека.

В определенном смысле период советской истории с 1953-го примерно по 1970 год можно считать продолжением (или искусственным продлением) тридцатых годов: свинарка и пастух существенно поумнели, оделись в плащи болонья и обзавелись телевизором, сохранив при этом общий жизнерадостный настрой и веру в разумность и справедливость происходящего. В литературе либерального толка последующую перемену настроений принято связывать с событиями в Чехословакии 1968 года и разочарованием в возможности социализма с человеческим лицом.

Эта версия событий, например, с большим нажимом изложена в «Таинственной страсти» Василия Аксенова. Думаю, что при этом сильно преувеличивается воздействие кризиса социалистической системы на массовое советское сознание. Скорее в это сознание с конца 60-х начал во все больших дозах проникать трупный яд войны, которая являлась одновременно и великой победой, и великой катастрофой для России, именовавшейся в то время Советским Союзом.

Это заметно не только по отличию военных фильмов Шепитько и Германа от, скажем, «Летят журавли» и «Баллады о солдате» или военной прозы 70-х от более ранних произведений. Характерно, что такой тонкий «вдыхатель времени» и, соответственно, имитатор эпох, как Владимир Сорокин практически полностью обходит стороной шестидесятые (за исключением ностальгического портрета кухни в хрущевке, увиденной глазами ребенка), зато обильно забрасывает читателя приметами семидесятых, магическая энергия которых в значительной степени питает всё его творчество.

Эта энергия проистекает из того, что мертвые начинают вставать из едва присыпанных могил. «Наши мертвые нас не оставят в беде, наши павшие – как часовые» – в этой песне Высоцкого 1969 года перелом эпох заметен гораздо лучше, чем в «демонстрации семерых» 25 августа 1968 года на Красной площади против ввода войск в ЧССР. Мертвые воины становятся полноценной частью сообщества живых; и не просто частью, а наиболее надежной опорой и защитой этого сообщества.

Здесь нужны некоторые пояснения. Сам по себе мотив мертвых воинов имеет древнейшее мифологическое происхождение и активно использовался советской пропагандой задолго до рубежа 60-х–70-х годов. Но при этом использовался в его классическом варианте – мертвые воины представляли собой индивидуализированные фигуры, обретшие исключительную силу и возможность воздействия на современность благодаря совершенным ранее подвигам. Это и такие чисто литературные персонажи, как Мальчиш-Кибальчиш Аркадия Гайдара, и полулитературные персонажи, как Мересьев Бориса Полевого, и групповые образы вроде героев-панфиловцев. В военной же лирике Высоцкого, которая внесла существенный вклад во внедрение мотива мертвых воинов в советскую культуру 70-х, погибшие подчеркнуто анонимны – «тот, который не стрелял», «тот, который во мне сидит», тот, кто «вчера не вернулся из боя» и т.д.

Такой подход к делу кардинально перевернул традиционную мифологическую картину и превратил советских мертвых воинов в недифференцированную массу, не имеющую определенного количественного измерения. В свою очередь, эта неопределенность означала неясный (или, как принято было выражаться полвека назад, амбивалентный) характер связи мертвых с живыми и столь же неясные пределы их возможного воздействия на современность. Взаимодействие живых с такой массой оказывалось возможным исключительно посредством чрезвычайно сильных ритуалов, граничащих, если называть вещи своими именами, с некромантией.

С точки зрения древних культур речь здесь идет о чрезвычайно опасных и плохо контролируемых практиках, которые рано или поздно приводят к катастрофическим результатам. Все древние общества связывали мифологический мотив «мертвых воинов» с узкими группами профессиональных воинов и допускали соответствующие ритуальные действа исключительно в рамках этих групп. За рамками таких воинских сообществ поминальные обряды были строго лимитированы; даже в наиболее отличившемся на этом поприще Древнем Китае траурные ограничения после смерти отца возлагались только на старшего сына и только на протяжении трех лет; по истечении этого срока поминальная процедура приобретала формальный характер и совершалась один раз в год. Более сложные и регулярные поминальные практики ограничивались крайне узким слоем элиты, применительно к которой допускалась возможность сохранения особо сильной связи с предками, наделенными исключительной способностью воздействия на «здесь и сейчас».

В результате несостоявшегося вытеснения «войны» из массового позднесоветского и постсоветского подсознания (с дополнительным усугублением этой ситуации пропагандистскими усилиями государства) мы имеем сегодня в России ситуацию, характеризующуюся тотальным господством магического восприятия мира.

При этом с точки зрения канонов древней магии это магическое восприятие имеет крайне сомнительную легитимность, поскольку допускает тех, кого не следует, к табуированным для них процедурам. И если бы дело при этом ограничивалось только условными Чумаками и Кашпировскими, этому можно было бы только радоваться... На самом деле речь идет об омертвлении мира живых и оживлении мира мертвых.

 
КОММЕНТАРИИ К ЗАПИСИ:
Нет комментариев

Оставить свой комментарий

 
ЛУЧШИЕ СТАТЬИ РУБРИК