Идеологический аудит

 
Ни войны, ни мира... автор: Андрей Чернышов

И вы с прописями о нефти?
Теряясь и оторопев,
Я думаю о терапевте.

Б. Пастернак

В начале февраля новостные ленты Интернета сообщили о том, что объем розничных продаж в России упал до сорокалетнего минимума и соответствует показателям СССР семидесятых годов прошлого века. При этом осмысление происходящего в стране имеет пока крайне примитивные и при этом – весьма противоречивые формы. Так, в один и тот же день (11 февраля) две высокопоставленные дамы – г-жи Тимакова и Набиуллина – сделали взаимоисключающие заявления. Согласно первой из них, «волатильность курса рубля в значительной степени предопределена динамикой цен на нефть»; по мнению второй, «зависимость экономики России и курса рубля от нефти снижается».

Тут действительно, говоря словами поэта, впору подумать о терапевте, если не о лекаре иной медицинской специальности. Элементарная логическая ошибка заключается в следующем: если относительное процветание российской экономики было связано с экспортом углеводородов, из этого вовсе не следует, что причины ее краха следует искать в изменившихся условиях и объемах того же экспорта. Причины эти, вероятно, намного глубже, и их понимание требует выхода за рамки собственно экономической проблематики.

Точнее говоря, один из двух факторов, определяющих ситуацию в стране, имеет экономическую природу – это особенности российской «рыночной экономики» в ее современном обличье. Еще в конце восьмидесятых я говорил студентам истфака, что будущий рынок в России возможен исключительно в «вавилонском» формате древнего царя Хаммурапи (XVIII в. до н.э.). К сожалению, я оказался прав. Поясню, какая экономическая модель имеется в виду. В стране есть два десятка лиц, которые являются одновременно: а) управляющими государственными финансами; б) монопольными экспортерами стратегически важных товаров; в) монопольными распорядителями кредита, с соответствующими заоблачными процентными ставками. Суть системы заключается в предельной степени концентрации товарно-денежного (монеты тогда не было; речь идет о слитках серебра) обращения с жестким государственным контролем над ним и вытеснении 99,9% населения за рамки того, что с большим допущением может быть обозначено в качестве «рыночной экономики».

Это и есть экспортная хозяйственная модель, при которой произведенные (или добытые) в стране излишки (зерно и шерсть – в Вавилонии, углеводороды – в России) централизованно обмениваются на наиболее востребованные продукты (металлы и древесину – в первом случае, высокотехнологичные изделия и качественный ширпотреб – во втором). Население отчасти (в малой степени и далеко не все его группы) пользуется благами этой специфической системы обменов, но лишено возможности активно воздействовать на нее каким бы то ни было образом. То, до чего не дотягивалась напрямую рука государства (мелкая розничная торговля), в Вавилоне контролировалось храмами; особенности существования т.н. «малого бизнеса» в России таковы, что и в этом случае мы можем говорить о прямых аналогиях.

На первый взгляд, главная проблема подобных систем заключается в неустойчивой конъюнктуре основных экспортных товаров. На самом деле это не так. Наиболее узкое место здесь – крайняя слабость инфраструктуры товарных отношений и незаинтересованность подавляющей массы населения в их развитии и даже простом воспроизводстве. Падение доходности экспорта углеводородов в связи с этим важно не само по себе, а как предпосылка последующего сброса массовой инклюзии, вовлеченности населения в «рынок» до нулевых и даже отрицательных показателей.

Второй и, на мой взгляд, более важный фактор, определяющий сегодняшнюю ситуацию в стране, не имеет прямого отношения к экономике. Речь идет о принципиальной неоформленности итогов и результатов поражения СССР в «холодной войне». В начале 90-х обе стороны – и Запад, и Россия – каждая по своим соображениям сочли формальное подведение этих итогов несоответствующим своим интересам. США с европейскими союзниками, видимо, полагали, что с этим можно не торопиться и имеет смысл взять неопределенно продолжительную паузу, а российские власти, со своей стороны, решили, что: а) роспуск СССР является достаточной «контрибуцией» победителям; б) после выплаты этой контрибуции «ялтинский» формат отношений между сильнейшими мировыми державами может и должен быть восстановлен. Существенно, что эта «игра в молчанку» подразумевала крайне произвольные и плохо определенные формы интеграции постсоветской России в мировое сообщество, что до поры до времени также устраивало обе стороны.

Само по себе стремление ловить рыбку в мутной воде вполне естественно для политиков и опасности как таковое не представляет. Опасным оно становится в сочетании с «вавилонским» типом экономики, который подразумевает исключительно две полярно противоположные формы отношений с внешним миром: либо мирная интеграция без кукиша в кармане, либо прямое военное столкновение.

Я не случайно начал эту статью с упоминания о мгновенном (за полтора года) возврате объема российской розничной торговли к советским показателям семидесятых годов в результате разрыва связей России с основной частью мирового сообщества. Этот катастрофический откат доказывает, что принципиально новой социально-экономической реальности в России за истекшие тридцать лет не сложилось, и в автономном от мира (псевдосоветском) состоянии она не увеличила свой потенциал ни на йоту. Таким образом, «потерянный век» российской истории теперь уже и арифметически составляет столетие: к семидесяти советским годам добавились тридцать лет бессмысленных игр в СССР.

Очевидно, что политику проще адаптировать к экономике, чем наоборот. Условием этой адаптации сегодня является не решение украинской, сирийской и прочих частных проблем, а подведение итогов «холодной войны» с обоюдным признанием ее результатов. Иных предпосылок полноценной интеграции России в мировое сообщество не усматривается.

 
КОММЕНТАРИИ К ЗАПИСИ:
Нет комментариев

Оставить свой комментарий