Идеологический аудит

 
Удавшееся недогосударство автор: Андрей Чернышов

«Управлять Россией несложно, но при этом – совершенно бесполезно»
(приписывается императору Александру
II)

В последнее время в российских СМИ нередко употребляется англоязычный термин «failed state», который достаточно точно переводится на русский как «неудавшееся\недееспособное государство». В оппозиционных изданиях так именуется современное российское государство; прокремлевские СМИ используют этот ярлык применительно к Грузии и Украине, реже – к прибалтийским странам. Претендентом на статус «failed state», с точки зрения некоторых западных политиков, является и Молдова.

В соответствующем рейтинге Fragile States Index 2014 года государства постсоветского пространства размещаются в диапазоне от 48-го места Узбекистана (индекс Very High Warning) до 149-го места Литвы (индекс Stable). Россия при этом располагается почти ровно в середине списка из 178 стран на 85-м месте (индекс High Warning). Ближайшими соседями России по позициям в рейтинге являются Венесуэла и Босния и Герцеговина – далеко не самые благополучные в смысле стабильности и управляемости государства.

Рейтинг этот, безусловно, вызывает немалое количество вопросов – как с точки зрения критериев оценки, так и итоговых результатов. Попробуем подойти к проблеме стабильности и эффективности российской государственности несколько иначе; ограничимся сравнением так называемых «великих держав», взятых в историческом измерении нескольких последних столетий.

При таком подходе рейтинг, несомненно, возглавят англосаксы (Великобритания и США), государственность которых остается стабильной и эффективной на протяжении почти 400 (в первом случае) и 200 с лишним (во втором) лет. Сложнее выглядит ситуация с группой континентальных европейских держав (Германия, Франция, Италия). Их государственное существование на протяжении ХХ века следует оценивать как кризисное; для всех трех стран были характерны острейшие внутренние политические и идеологические конфликты, в значительной степени связанные с ходом и итогами двух мировых войн. Тем не менее из этих сложнейших испытаний все они вышли к рубежу веков стабильными, укрепившимися и, главное, кооперированными в рамках Европейского союза.

Совершенно иначе выглядит ситуация России, которая за сто неполных лет дважды осуществляла полную «перезагрузку» своей государственности. В каждом из двух случаев новая государственная система буквально сшивалась «на живую нитку», причем сама эта «нитка» оба раза имела выраженный альтернативный идеологический характер, в связи с чем о преемственности (как во французском случае, когда менялись модели республиканского государственного устройства) здесь вряд ли можно говорить. Очевидно, что из всех «великих держав» претендентом на статус «failed state» с индексами «Осторожно!» или «Крайне осторожно!» является только Россия. Весь вопрос, однако, заключается в том, идет ли здесь речь именно о «failed state» в смысле Венесуэлы и Боснии\Герцеговины или же о чем-то ином – более сложном и более простом одновременно.

В общественных науках процесс складывания государственности принято обозначать термином «политогенез». Для краткости именно этим словом мы и будем пользоваться далее для характеристики всей совокупности процессов, связанных со становлением и существованием российской государственности. Да, я не оговорился – и существованием тоже. Дело в том, что я считаю Россию страной с незавершенным процессом политогенеза, причем – незавершенным принципиально, а не по каким-либо случайным и привходящим обстоятельствам. Для понимания этой уникальной коллизии нам понадобится небольшой исторический экскурс.

Пусковая кнопка

Начнем с краткого обзора факторов, инициирующих процесс политогенеза. Марксистские представления об изначальной классовой природе государства являются плодом крайней степени исторического невежества, которое было простительным в девятнадцатом веке, когда наши знания о возникновении древнейших государств Египта, Междуречья, Индии и Китая были недостаточными, и которое не имеет никаких оправданий на протяжении последних 70–80 лет, когда эти знания стали гораздо более определенными.

Процесс политогенеза во всех четырех перечисленных случаях начался в доклассовый период в результате интеграции территорий с диверсифицированным ресурсным потенциалом. Наиболее простой, можно сказать – классический, случай интеграции земледельческих и скотоводческих районов демонстрируют Египет (Верхние и Нижние земли) и Междуречье (Шумер и Аккад). Та же логика объединения в менее выраженном обличии присутствовала и в Индии. Наиболее сложен китайский случай, где экономические различия между Севером и Югом были не столь велики, зато этнокультурные и религиозные маркеры территорий создавали необходимую для начала политогенеза разницу потенциалов. Видимо, по этой причине политогенез в Китае и начался позже, и шел более медленно, чем в ближневосточном и центральноазиатском регионах.

В любом случае на всех четырех территориях возникла необходимость в возникновении устойчивой функции управления, надстроенной над уровнем локальных сообществ. Китайский пример, кстати, показывает, что основа интеграционных процессов могла и не быть непосредственно связана с чисто экономическими факторами; преимущества, получаемые от объединения, понимались значительно шире, и ресурсообеспеченность территорий анализировалась в комплексном и вполне современном режиме.

Пусковая кнопка российского политогенеза описывается в той же логике преимуществ интеграции территорий с различными ресурсными характеристиками. Только здесь, как и в большинстве стран Северной Европы, речь шла о соединении «добычных» районов (балтийско-днепровский речной путь) с «работными» (периферийные по отношению к речному пути и, в перспективе, – северо-восточные финно-угорские земли), о чем я уже писал в одной из статей в «ТЗ». Никаких существенных отличий от стран Скандинавского полуострова, Дании и Северной Германии в этот ранний период (до XIII века) древнерусский политогенез не обнаруживает. Не случайно военно-административные элиты этих стран представляли собой тогда по существу единую группу, тесно связанную родственными, языковыми и культурными узами.

Туда-сюда

Принципиально важным является понимание того, что процесс политогенеза на протяжении неопределенно длительного времени имел обратимый характер, т.е. движение осуществлялось то в поступательном, то в обратном режиме. О причинах мы поговорим чуть позже; пока же рассмотрим несколько общеизвестных примеров.

В Египте за первые двадцать веков его существования сброс процесса политогенеза в «точку ноль» происходил трижды, после чего государственность сравнительно быстро восстанавливалась. В Междуречье за тот же период мы имеем схожую картину, хотя «перезагрузки» были в большей степени, чем в Египте, связаны с внешними завоеваниями. В арийской Индии ранние государства были весьма неустойчивы, выступая в качестве необязательной и дополнительной надстройки над стабильной организацией сельских общин (сангх). История китайских «перезагрузок» настолько богата событиями, что заслуживает отдельного изложения, которое невозможно в рамках небольшой статьи.

Наиболее известными читателю, вероятно, являются аналогичные примеры из истории средневековой Европы. Из всех варварских государств, возникших на развалинах Западной Римской империи, жизнеспособным оказалось по существу одно – франкское. Остальные после нескольких десятилетий существования перешли в разряд «failed states» с индексами (в современной терминологии) «Опасно!» или «Проявлять крайнюю осторожность!». Видимо, некоторая разновидность рейтингов стабильности государств существовала и в те далекие времена, поскольку римские первосвященники выбрали себе в качестве постоянных союзников и защитников именно франкских королей.

Распад многочисленных варварских королевств не исключал последующего нового возникновения государств на тех же территориях, которые, в свою очередь, через несколько веков пережили очередной сброс в «точку ноль» в результате наступления т.н. «феодальной раздробленности». Эту судьбу разделило с прочими и прежде стабильное франкское королевство.

Прежде чем мы перейдем к рассмотрению процесса «туда-сюда» применительно к российскому случаю, хотелось бы понять его общую механику.

Ноль по Цельсию

В принципе, понятно, что процесс строительства государства из «кубиков» догосударственного происхождения (а из чего еще его можно строить?) является неустойчивым; кубики в любой момент могут рассыпаться либо под внешним воздействием, либо из-за неудачного характера конструкции. Здесь вполне уместна аналогия с агрегатным состоянием вещества, именуемого Н2О, при нулевой температуре – оно является и водой, и льдом одновременно, постоянно переходя из одного состояния в другое. Интересно вот что: почему в одних случаях (Древний Египет) это неустойчивое состояние становится нормой на протяжении более двух тысячелетий, и нормой до такой степени, что его следовало бы именовать «устойчивой неравновесностью», а в других – сравнительно быстро преодолевается и государственность закрепляется в форме современного европейского модерна?

Я готов предложить читателю следующее объяснение подобных процессов. Государство, возникнув как производное разнородности пространства, стремится это пространство унифицировать, поскольку именно унификация является первоочередным условием эффективности управления. Чем более разнородным (гетерогенным, как принято выражаться в научной среде) является управляемое пространство, тем большие усилия приходится прилагать государству для придания ему административного единообразия.

На этом пути, однако, таится смертельно опасная ловушка. Если представить себе, что искомая цель достигнута и управляемое пространство приобрело максимально возможный однородный характер, сразу встает вопрос – а зачем в таком пространстве необходимо сохранять государство? Очень похоже, что именно в эту ловушку попала поздняя Римская империя, унифицировав кельтов, германцев, греков, евреев и армян с использованием модели римского полиса до такой степени, что необходимость и оправданность дальнейшего существования государства оказалась под вопросом для большой части многомиллионного населения империи.

Второй пример того же свойства имеет совсем недавнее происхождение; я имею в виду лозунг создания «новой исторической общности – советского народа», подразумевавший ту же самую предельную степень административной унификации огромного пространства, в десятки раз превышавшего по размерам территории Римскую империю.

Короче говоря, существуют пороговые значения административной унификации территории; при превышении этих значений начинается стихийный процесс разгосударствления с общим откатом (полным или частичным) бывшей государственной территории к более естественному разнородному состоянию. По всей видимости, в древних обществах эти пороговые значения были очень невелики, и любые попытки их превышения заканчивались катастрофой. Случались по этому поводу и натуральные истерики: например, ассирийский царь Синаххериб приказал полностью разрушить Вавилон и затопить место, на котором стоял город, – и это при том, что формально Вавилон был одной из столиц Ассирийской державы.

Правило, согласно которому стабильность государства находится в обратной зависимости от его склонности к управленческой унификации подвластной территории, можно было бы назвать «правилом Цинь Шихуанди», поскольку именно этот китайский император практиковал инструменты административной унификации, граничившие с сумасшествием. Итог его правления, думаю, понятен читателю и без дополнительных разъяснений.

Если всё сказанное справедливо (а количество соответствующих примеров можно многократно умножить), то из него следует важный предварительный вывод: государство, заинтересованное в собственной стабильности, должно учиться управлять разнородными (и, добавим, сопротивляющимися унификации) территориями. Собственно, два краеугольных камня современной государственности – федерализм и парламентаризм – и являются механизмами обеспечения такого компромисса.

Осинки и апельсинки

Вернемся к российской истории, рассматриваемой под углом зрения процесса политогенеза. Мы выяснили, что до середины XIII века никаких «отклонений от нормы» в нем не усматривается. Процесс имеет медленный обратимый характер; гетерогенность территорий в целом сохраняется; попытки унификации либо неудачны (когда они слишком прямолинейны), либо накладываются на существующую территориальную структуру, не изменяя ее в принципе (принятие христианства). Особенностью процесса, пожалуй, является его территориальный охват, но по размерам контролируемой территории тогдашняя Киевская Русь вполне сопоставима, например, с Византийской империей и не представляет собой чего-то экстраординарного.

Период с середины XIII-го до середины XV века в плане политогенеза интересен частичным усвоением русскими элитами опыта государственного строительства и соответствующих ценностей степных кочевых империй. Не вдаваясь в детали, ограничусь здесь замечанием о возможности истолкования этого взаимодействия как «перезагрузки» процесса политогенеза на Руси. Глубина этой перезагрузки – предмет для дискуссий, но то, что с правления Ивана III процесс во многом пошел с чистого листа и приобрел гораздо более радикальные формы, чем прежде, в целом сомнений не вызывает.

К началу XVI века процесс политогенеза на Руси был еще очень далек от завершения. Сказались и двухсотпятидесятилетний разрыв, связанный с монголо-татарским игом, и достаточно серьезное обновление соответствующих норм и представлений, имевшее ту же причину. Одновременно с перезапуском политогенеза начинается резкое расширение границ России – сначала Поволжье, потом – Урал, Сибирь и, наконец, Дальний Восток. Складывается уникальная конфигурация, имеющая в истории, пожалуй, всего один аналог – возникновение халифата в VII–VIII вв. н.э.

Суть этой конфигурации заключается в том, что процесс политогенеза не имеет определенного пространственного референта – территория государства постоянно видоизменяется, и видоизменяется радикальным образом. Можно сказать, что государство интегрирует всё новые и новые территории, игнорируя при этом сам факт их существования. Гениальное открытие российской истории заключается в том, что «правило Цинь Шихуанди» невозможно изменить, но его можно объехать по кривой. Сумасбродный китайский правитель стремился привести все завоеванные территории к одному знаменателю; оказалось, что для стабильного существования государства их можно просто не замечать.

Любопытно, что этот прием работает не только в фазе расширения государственной территории, но и в фазе его сжатия, которую мы переживаем в последние годы. Важен исключительно принцип территориальной неопределенности, который позволяет государству выступать в качестве абсолютной сверхценности, не имеющей реальных референтов ни в населении, ни в территории. Помню, как году в 91-м я просматривал полевые записи студенческой экспедиции и обнаружил, что в ответ на вопрос: «Что такое государство?» полуграмотная бабуля с парой классов образования довольно коряво, но по сути верно, изложила платоновскую мысль о том, что «государство – есть высшее благо». В связи с этим сохранение альтернативы «Крым наш» – «Крым не наш» с точки зрения государства намного интереснее и полезнее, чем то или иное ее однозначное решение.

Еще более любопытно, что тот же принцип игнорирования пространственного аспекта существования государства реализуется и на местном уровне. Не так давно один весьма компетентный человек сказал мне в ходе обсуждения степени интегрированности территории региона: «В Белом Твери – нет». Полагаю, что можно не уточнять, есть ли в свою очередь в Твери Белый, – ответ на этот вопрос представляется очевидным. Если бы Белый «был» в Твери, то и в Белом Тверь, соответственно, присутствовала бы.

Цена вопроса при этом оказывается очень велика. Помимо двух катастрофических перезагрузок российской государственности в минувшем столетии эта цена заключается в абсолютно мистифицированном образе государства в сознании российского населения. Можно, конечно, утешаться наличием среди этого населения большого числа доморощенных платоников, для которых «неудавшееся государство» – всего лишь доказательство недосягаемости высшего блага в его истинном платоновском понимании.

 
КОММЕНТАРИИ К ЗАПИСИ:
Нет комментариев

Оставить свой комментарий