Идеологический аудит

 
Мое поколение автор: Андрей Чернышов

В этой статье я хотел бы обсудить с читателем тему «последнего советского поколения». Тема эта интересна и сама по себе, а после выхода в прошлом году русского текста резонансной книги Алексея Юрчака «Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение» она приобрела особенное звучание и актуальность применительно к ряду современных российских проблем.

Начнем с фактуры. Алексей Юрчак является Associate Professor факультета антропологии университета Беркли в Калифорнии. Книга первоначально вышла на английском языке в США, после чего автор сам перевел ее на русский и, значительно переработав, издал в России. Материалом для книги стали многочисленные интервью, дневниковые записи, воспоминания, письма и фотографии. «Последнее советское поколение» в определении автора примерно соответствует людям с нынешним возрастом 45–65 лет, т.е. речь идет о возрастной группе, во многом формирующей экономический, политический и культурный облик современной России. Таким образом, жизненный опыт этого поколения, его способы ориентации в социальном пространстве, политических и идеологических проблемах имеют первостепенное значение для понимания многих особенностей современного состояния страны и во многих отношениях представляют собой своеобразную «матрицу» этого состояния.

Более того, эта «матрица», несмотря на ее неполное соответствие нынешним российским реалиям, успешно передается следующим поколениям, не имеющим личного и непосредственного опыта существования в условиях «позднего застоя» и «перестройки». Все эти обстоятельства заставляют внимательно прочитать книгу и, главное, попробовать самостоятельно применить ее основные выводы к российской современности.

Бочка меда

Основное содержание книги я коротко изложу в виде отдельных тезисов. На мой взгляд, их доказательная сила существенно разнится, поэтому я ограничусь перечнем наиболее убедительных и даже очевидных положений.

1.     После смерти Сталина в 1953 году способ функционирования советской идеологии существенно изменился. Исчезла авторитетная инстанция, производившая сортировку ее содержания по критериям «верно/ошибочно».

2.     Соответственно, центр тяжести в идеологических высказываниях был перенесен с их содержания на форму, которая примерно к середине шестидесятых годов закрепилась в ритуализованном и неизменно воспроизводимом обличье. Образно говоря, важным (и для спикеров, и для их аудитории) стало не «что» говорится и пишется, а «как».

3.     Последнее советское поколение выросло в принципиально новой (по сравнению с тридцатыми – началом пятидесятых годов) речевой среде. «Пустое» содержание и жестко ритуализованная форма властных речей давали новые возможности для индивидуального и группового маневрирования, в частности – поиска новых форм и степеней свободы социального поведения.

4.     Прямолинейный либеральный (западный по происхождению) взгляд на советское население поздней эпохи как совокупность противостоящих друг другу сообществ конформистов и диссидентов является неверным по существу. Значительную, если не основную, часть «последнего советского поколения составляли люди, практикующие своеобразную «вненаходимость». Эта вненаходимость позволяла избегать прямых конфликтов с властью и идеологией, обеспечивая при этом высокую степень свободы бытового поведения.

5.     На протяжении короткого промежутка времени (середина 60-х – середина 80-х) официоз и культура «вненаходимости» относительно мирно сосуществовали друг с другом, в том числе – и в индивидуальных сознаниях.

6.     Последовательное «опустошение» власти и идеологии, вытеснение их на периферию жизненного опыта людей стали одной из главных причин быстрого краха СССР в начале девяностых годов. По сути, автор хочет сказать, что в опыте большого числа тогдашних тридцатилетних Советский Союз отсутствовал задолго до того, как он физически исчез в 1991 году.

Я родился в 1957 году, принадлежу к тому самому «последнему советскому поколению» и многое из перечисленного наблюдал собственными глазами. В целом с картиной, возникающей из совокупности перечисленных тезисов, я согласен. Я согласен с тем, что практики «вненаходимости» без прямого конфликта с советской властью во многом определяли жизнь моего поколения в 70-е–80-е годы.

Для кого-то эти практики были связаны с «Камчаткой» и «Сайгоном»; для меня, например, они воплощались в занятиях историей западного Средневековья, что сути дела не меняет. Я согласен с тем, что именно мое поколение, а не постаревшие шестидесятники, стало главным актором советской катастрофы, игнорируя официальные образы «советскости» и как бы обтекая их по касательной во всех случаях, в которых это было возможно. Тогда, когда это «обтекание» представлялось затруднительным, в ход шло формальное «отбывание номера» на комсомольских собраниях и политинформациях либо откровенный стеб. Наконец, с точки зрения исследовательской методологии я согласен с тем, что проблематика дискурсов, т.е. способов «говорения о...» является центральной для понимания причин и форм кризиса и краха СССР в его классическом обличье.

Ложка дегтя

Прежде чем мы перейдем к разговору о способах существования последнего советского поколения в современной российской действительности, я хотел бы сделать пару критических замечаний, вносящих довольно существенные корректировки в рисуемую автором картину.

Во-первых, чрезмерно благостным мне представляется образ бесконфликтного сосуществования и даже активного взаимодействия комсомольских функционеров – с одной стороны, и «начальников Камчатки» – с другой, в молодежной среде 70-х–80-х. Возможно, где-то это так и было; у нас, например, ситуация была совершенно иной. В моей большой студенческой компании, состоявшей из 12–15 человек, с освобожденными комсомольскими работниками регулярно общались только двое, один из которых сам впоследствии перешел работать в райком ВЛКСМ. Причем и эти двое старались организовать дело так, чтобы «факультетские» и «секретарские» компании пересекались по минимуму. Дело здесь было не во взаимной неприязни, которая по существу отсутствовала, а в слишком большом различии интересов, форм диалога и социального опыта. Поэтому подведение под общую категорию «правильных людей» в восприятии 70-х как людей из функционерской среды, так и представителей неформальных тусовок вызывает у меня большие сомнения.

Далее, и сами эти тусовки были не столь индифферентны ко всему объему поступавшей извне и идеологически окрашенной информации, как может показаться из авторского изложения. Критическим моментом здесь стал ввод советских войск в Афганистан. Хорошо помню, как в декабре 1979 года у меня состоялся довольно жесткий разговор именно на эту тему с двумя моими лучшими приятелями, представления которых о «правильных людях» и «правильной жизни» до этого момента вполне соответствовали моим собственным. На мои слова о том, что эта авантюра будет иметь самые плачевные последствия, последовал ответ, что я – не в теме, поскольку в армии, в отличие от моих собеседников, не служил, и все закончится максимум за месяц. Т.е. маленькая (априори – успешная) колониальная война не вызывала никаких принципиальных возражений у людей, которые в общем виде практиковали ту самую юрчаковскую вненаходимость.

Наконец, последнее из моих замечаний касается глубокой архаичности модели «вы делаете вид, что говорите, – мы делаем вид, что слушаем». Речь идет о так называемом «дискурсе власти», который имеет по преимуществу ритуальный характер и по максимуму освобожден от актуального содержания.

Хорошим примером здесь являются ежедневные обязательные выступления вождя племени перед индейцами Амазонии: содержание речей день ото дня остается тем же, по этой причине в выступление оратора никто не вслушивается и аудитория одновременно занимается своими бытовыми делами – едой, поисками насекомых-паразитов и т.д. Тем не менее ритуал неукоснительно воспроизводится, и подача «пустых речей» воспринимается обеими сторонами как демонстрация знаков власти и способности облеченной властью персоны обеспечить прохождение однонаправленного потока слов. В университетских лекциях я говорил студентам, что схожую роль в трагедии Шекспира играют пространные и по существу «пустые» монологи Гамлета – они должны обозначить его в качестве персонажа, имеющего право на властный дискурс (следовательно – и на датскую корону) в форме бессодержательного потока слов.

Здесь я не могу более обстоятельно затронуть эту интересную тему; отмечу лишь, что параллели с речами Л.И. Брежнева на партийных съездах представляются совершенно очевидными. Для нас достаточно указания на глубокие архаичные корни преобладания формы над содержанием в речах власти; аудитория готова ритуально считывать эту форму, но актуальный контент предпочитает вырабатывать самостоятельно и независимо от власти.

Цена вопроса

Вне всякого сомнения, мое поколение далеко продвинулось в деле уподобления индейцам Амазонии. Ирония истории, однако, заключается в том, что, фактически уничтожив Советский Союз методом удушения в объятьях, оно вступило в новую действительность с совершенно негодным для нее набором социальных навыков и представлений. Результаты этой ситуации мы в полной мере пожинаем сегодня. Начнем по порядку.

Первое. Как ни грустно об этом говорить, «опыт вненаходимости» последнего советского поколения на самом деле подразумевал намеренное сжатие его социального горизонта до размеров тусовки. В Амазонии этот вариант, как говорится, прокатывал, поскольку племя, по сути, представляет собой ту же самую тусовку, пусть и с более жесткими правилами и общей регламентацией социального поведения; в советском обществе тусовочный modus vivendi приходилось реализовывать с достаточной мерой агрессии, нередко при этом сталкиваясь с агрессией ответной. В позднем СССР молодежные тусовки осознанно противопоставляли себя «большому обществу», выламываясь из него и выдергивая из него своих многочисленных членов.

Пафосом такого рода позиционирования в массовом порядке проникнуты тексты песен русского рока в период его расцвета 70-х–80-х годов. Вот несколько классических цитат наугад: «Все говорят, что мы вместе, но никто не знает – в каком»; «Мои друзья идут по жизни маршем, и остановки – только у пивных ларьков». На нескольких строчках из тогдашней лирики Бориса Гребенщикова имеет смысл остановиться чуть более подробно:

И ему не слиться с ними,
С согражданами своими:
У него в кармане Сартр,
У сограждан – в лучшем случае пятак.
Иванов читает книгу,
И приходят контролеры,
И штрафуют Иванова;
В понедельник утром все всегда не так. («Иванов», 1979)

Первое четверостишие изображает ту самую «вненаходимость» героя; пятак выступает в качестве символа конформной социальности, Сартр в кармане является символом остранения этой социальности (особенно с учетом того, что конкретная книга Сартра в ивановском кармане – с 99%-ной вероятностью – «Слова», поскольку ничего другого в послевоенном СССР на русском не издавалось; этот сартровский текст изобилует злыми и ехидными замечаниями на тему бессмысленности общепринятого). Сартр в кармане нужен и для того, чтобы избежать нежелательного отождествления гребенщиковского героя с индейцем Амазонии. Второе четверостишие рисует столкновение героя с агрессивной действительностью в лице контролеров, одновременно иронически снижая пафос ситуации отсылкой к ненормативности понедельника. Судя по всему, индеец Петрополиса в другие дни недели в состоянии пробираться через его джунгли без оплаты проезда в общественном транспорте.

В критические для страны 90-е годы последнее советское поколение вошло с крайне редуцированным социальным опытом, который по существу ограничивался тусовочными навыками. Именно эти навыки оно и воспроизводило на протяжении последней четверти века – и в бизнесе, и в партийном строительстве, и в культурной деятельности. Это наблюдение в равной степени касается и либеральных критиков существующего режима, поскольку создаваемые ими «кооперативы» отличаются от пресловутого кооператива «Озеро» исключительно масштабами.

Второе. Социальные практики тусовки строятся прежде всего на четком разграничении «своих» и «чужих» по очевидным и не подлежащим сомнению критериям. В позднесоветское время в условиях исключенности молодежных тусовок из большого социального пространства атрибутика принадлежности имела игровой и, отчасти, даже карнавальный характер – одежда, прически, музыкальные пристрастия, сленг. В постсоветский период с наложением тусовочной матрицы (за неимением прочих) на большое общество ситуация качественно изменилась, и в ход пошли сначала этнические и конфессиональные различия, а со временем – и политические предпочтения («Крымнаш – Намкрыш»). Особо следует отметить, что подобный перенос тусовочных практик из молодежных резерваций 70-х–80-х в российские реалии десятых годов представляет собой серьезную опасность, порождая открытые формы гражданского противостояния, в перспективе чреватые гражданской войной.

Третье. Стратегии социального поведения, связанные с опытом вненаходимости и выскальзыванием из непосредственного контакта с государством и государственной идеологией, хороши и срабатывают до тех пор, пока им соответствует государство, условно говоря, позднебрежневского типа, озабоченное в первую очередь формализацией своих отношений с населением, а не их истинным содержанием. О природе современной российской власти можно спорить, но в наклонностях такого рода она до сих пор замечена не была. Более того, на протяжении третьего путинского срока становится всё более явной тенденция к использованию редуцированного и очевидно недостаточного социального опыта населения для нужд государственного строительства, как их понимают в Кремле, и переносу его на всё новые и новые области внешней и внутренней политики государства. В итоге ловец сам оказался пойман – формы уклонения от пребывания в «большом обществе» стали безальтернативными формами существования в нем. Образно говоря, гребенщиковский герой лишился книги Сартра в кармане, так и не обретя в нем пятака.

Четвертое. Социальный инфантилизм последнего советского поколения и его неспособность (в массе) к ответственному социальному поведению, к сожалению, воспроизводятся в поколениях последующих. Именно этим, на мой взгляд, следует объяснять масштабы приверженности россиян к социальным сетям, которые, за исключением технических аспектов дела, представляют собой те же самые тусовки-резервации, не позволяющие человеку к определенному возрасту набраться необходимого социального опыта и резко противопоставляющие политические дискурсы бытовым.

Общий вывод из сказанного следует весьма необычный. За прошедшие с 1991 года несколько десятилетий мы привыкли с чувством удовлетворения и даже гордости говорить о мирном распаде Советского Союза, не сопровождавшемся гражданской войной и сколько-нибудь серьезными потрясениями. Вопрос о цене, заплаченной российским обществом за эту бескровную революцию ускользающих «Ивановых», по существу не ставился. Однако со временем становится ясно, что цена эта велика, и заключается она в закреплении на длительное время крайне ущербной и опасной социальной конфигурации, выхода из которой (по крайней мере – простого) в настоящее время не просматривается.

Нежелание и неспособность существовать в рамках «большого общества» являются сегодня уже не отличительной чертой определенного поколения, а качественной характеристикой всего российского социума.

В связи с этим мое поколение точнее именовать не «последним советским», а, скорее, «первым полусоветским». 

 
КОММЕНТАРИИ К ЗАПИСИ:
Нет комментариев

Оставить свой комментарий

 
ЛУЧШИЕ СТАТЬИ РУБРИК