Идеологический аудит

 
Средний класс автор: Андрей Чернышов

Одним из ключевых понятий критики современной российской политико-экономической системы на протяжении последних нескольких лет является понятие «средний класс». Средний класс выступает при этом в качестве широко понимаемой альтернативы как государственно-олигархическому капитализму, так и авторитарному политическому строю; более того, он воспринимается как единственно возможный «двигатель» необходимых стране перемен, своеобразный драйвер «России XXI века». Такого рода представления не имеют чисто умозрительного характера: идеология «прогрессивного среднего класса» во многом лежала в основе протестного движения 2011–2012 годов.

На мой взгляд, либеральная публицистическая риторика, разросшаяся в последние годы вокруг понятия «российский средний класс», нуждается в серьезной расчистке. Эта расчистка подразумевает:

– прояснение самого содержания понятия «средний класс» применительно к современной России;

– определение критериев принадлежности к среднему классу в российских условиях;

– определение экономического и политического потенциала этой группы населения в качестве «драйвера перемен».

«Средний класс для города опора; он законам покорствует и власти...»

Приведенная выше цитата из Еврипида (V в. до н.э.) свидетельствует о том, что сама по себе идея выделения в составе общества неких опорных медианных групп отнюдь не нова и не является ноу-хау новой и новейшей социологии. Все дело, однако, в том, что вплоть до XIX века, когда концепт «среднего класса» подвергся практически полному пересмотру, он означал нечто существенно иное, чем сегодня. В качестве иллюстрации традиционного ответа на вопрос «что такое средний класс?» приведу пример с типовой социальной структурой западноевропейского средневекового города примерно до 1500 года.

Главным и, по сути, единственным критерием принадлежности к среднему (бюргерскому) классу в Лондоне, Париже, Флоренции, Гамбурге этого времени было проживание в собственном доме. Таковых домовладельцев и членов их семей в составе городского населения было существенно больше половины. С XVI века в Европе начался процесс постепенного размывания этого «домовладельческого» ядра городского населения, и к XIX столетию подавляющее большинство жителей больших промышленных городов составляли наемные работники, не владеющие недвижимостью и снимающие жилье.

Это дало возможность марксистам сделать вывод о нарастающей социальной поляризации капиталистического общества и, в связи с этим, о его будущем неминуемом крахе. «Средним классом» марксистская социология обобщенно именовала все группы населения, не входившие в состав пролетариата и буржуазии: крестьян, ремесленников, служащих, лиц свободных профессий. Таким образом, «средний класс» стал превращаться в своеобразный «термин-зонтик», под которым, как в сказочном теремке во время дождя, хватало места и мышке-норушке, и лягушке-квакушке. Познавательная ценность термина при этом неуклонно снижалась, что, впрочем, не противоречило марксистским представлениям об исторической обреченности среднего класса в капиталистическом обществе в связи с перспективой его неизбежной пролетаризации.

Идея «термина-зонтика» применительно к среднему классу оказалась востребованной не только в социологии марксистского профиля, но и среди оппонентов марксизма. Согласно их представлениям, в обществе потребления, оформившемся после Второй мировой войны, социальные подразделения, основанные на антагонизме интересов групп, утратили свою прежнюю объясняющую силу, и новые разграничительные линии в обществе должны проводиться по критериям индивидуальных/семейных доходов и стратегий потребления. Такой подход значительно увеличивал внутреннюю емкость «теремка» и позволял не только расширить состав обитающих в нем групп, но и представить население «теремка» в качестве достаточно интегрированного целого, в наиболее полном виде выражающего ценности и идеалы общества потребления.

Краткое предварительное рассмотрение истории понятия «средний класс» заставляет нас отнестись к нему с большой степенью осторожности. Во-первых, оно сильно идеологизировано полемикой марксистов и антимарксистов. Во-вторых, типологически оно относится к разновидности «терминов-зонтиков», познавательная ценность которых в большинстве случаев стремится к нулю. В-третьих, оно мифологизировано переносом на «средний класс» основных смыслов общества потребления; сама по себе эта тема весьма важна и интересна, но заслуживает отдельного разговора за рамками этой статьи. Как и можно было предположить заранее, в российском случае эти общие родовые травмы термина «средний класс» дополнительно усугубляются рядом специфических местных обстоятельств, которые придают ситуации в целом очертания фантасмагории.

«Вы нас даже не представляете!»

Вынесенный в подзаголовок известный лозунг Сахарова-Болотной на самом деле имеет более глубокий смысл, чем, видимо, казалось его авторам. Определить, что представляет собой современный российский средний класс, действительно, оказывается весьма затруднительно. В самом общем виде имеют место два различных подхода к определению границы, отделяющей российский средний класс от групп, занимающих более низкие ступени социальной лестницы. Согласно первому из них, в случае с Россией следует руководствоваться общемировыми критериями принадлежности к «среднему классу», не учитывая при этом местной специфики. Тогда расклад получается такой:

– по методике Всемирного банка (критерий: среднемесячный индивидуальный доход 3 500 долларов США и выше) доля среднего класса в населении России в последние годы устойчива и составляет порядка 10% от общего числа жителей;

– по методике Института современного развития (критерий: 2 000–2 500 долларов США ежемесячного дохода на члена семьи, площадь жилья не менее 40 кв. м на члена семьи, 2–3 автомобиля в семье) с 2008-го по 2013 год к представителям среднего класса могли быть причислены 7% россиян.

В целом эти показатели соответствуют среднемировым (8% по методике Всемирного банка); с учетом того, что в эти 7–10% входит определенное количество по-настоящему богатых людей, реальная доля «среднего класса» в населении России определяется примерно в 2–6%. Для сравнения: доля среднего класса в совокупности всех его прослоек в населении США достигает почти 50%.

Имеет место и второй подход, который под лозунгом «аршином общим не измерить» вводит для России индивидуальные критерии принадлежности к среднему классу (под соусом риторики «молодого капитализма», неустоявшейся социальной структуры и т.п.). Все подобные методики подсчета, естественно, отличаются большой степенью произвольности и дают немалый разброс итоговых показателей. В конечном счете, они, так или иначе, оказываются ориентированы на так называемое «самоощущение» населения и по существу подгоняют объективные критерии определения «среднего класса» под зафиксированную в соцопросах самооценку. Фантасмагория, упомянутая выше, процветает здесь пышным цветом, поскольку, по опросам Левада-центра 2011 года, к представителям среднего класса отнесли себя в России 86% респондентов.

Из этого краткого обзора следует, что «среднего класса» в его западном понимании в России попросту нет, поскольку доля населения численностью в 6%, конечно, может формально именоваться «средней», но уж «класса» точно собой не представляет. Это, скорее, узкая прослойка, при этом весьма разнородная по происхождению, источникам доходов и степени зависимости от разных видов государственных и окологосударственных рент. Если же исходить из специфически российских представлений о «среднем классе», согласно которым 6 из 7 граждан числят себя в его составе, то «классом» эта группа вполне может быть, но само понятие в таком случае необходимо определять заново, при этом минимально ориентируясь на западные социологические стандарты.

Здесь я хотел бы перейти от общих рассуждений к ряду конкретных примеров, сформулированных в виде вопросов.

Пример первый

Возьмем некую бабулю, проживающую в однокомнатной хрущевке и при этом сдающую в наем несколько квартир большей площади. Допустим, в Москве – две квартиры или в провинции – три. Месячный доход такой бабули, по критериям Всемирного банка, приближается к пороговому для среднего класса показателю. Вопрос: является ли она представителем среднего класса, согласно местным российским представлениям? – Ответ: однозначно нет, поскольку здесь ничего не сказано о стратегиях бабулиного потребления. Вполне возможно, что небедная старушка пьет чай с карамелькой, смотрит телевизор «Горизонт» и все свободное время проводит на лавочке у подъезда.

Пример второй

Лет десять назад я знал весьма состоятельного человека, который, вместо того чтобы купить себе соответствующий статусу автомобиль, держал две «Волги» ГАЗ-24 – черную и белую – и выбирал ту или иную из них в зависимости от сегодняшнего настроения. Вопрос: можно ли однозначно причислять такого гражданина к представителям среднего класса, при том, что его месячный доход заведомо и многократно превышал заявленную Всемирным банком планку в три с половиной килобакса? – Ответ: если да – то с большими оговорками, поскольку стратегии его потребления не соответствуют нормам среднего класса; более того – намеренно им противоречат.

Пример третий

Человек волею случая попал на Бали и провел там месяц в весьма комфортных условиях, не потратив при этом ни копейки собственных денег. Вопрос: можно ли его причислять к представителям среднего класса? – Ответ: однозначно да, потому что он был на Бали.

Я предлагаю читателю поиграть в подобную игру самостоятельно, поскольку аналогичных (и, я уверен, еще более ярких и интересных) примеров у каждого из нас наберется с избытком. Постепенно во всем этом безумии, как сказано в «Гамлете», начнет вырисовываться определенная система, и критерии определения среднего класса «по-русски» будут становиться все более отчетливыми и понятными.

В соответствии с этими критериями средний класс в России определяется имитацией потребления миллионеров. Нельзя сказать, что западный мир полностью свободен от этой мании. Недавно по российскому телевидению показывали документальный фильм про американское семейство, построившее себе резиденцию в виде копии Версаля. Глава семьи, сделавший деньги на таймшерах, объяснил успешность своего бизнеса прямо и без обиняков: «Каждому хочется почувствовать себя миллионером». Так-то оно, конечно, так, но в обществе, где средний класс составляет до половины населения, ему приходится вырабатывать и собственные жизненные ферменты, а вот там, где численность среднего класса не доходит и до десяти процентов, погоня за проклятой Вандербильдихой становится единственным смыслом существования, и Эллочка-людоедка превращается в бессмертный образ российского среднего класса – равно и нэповского, и постсоветского. Набор слов, конечно, несколько расширился: Эллочка освоила с помощью своей культурной подруги Фимы Собак богатое слово «гомосексуализм» и даже пару раз сходила на митинги, но Пэрис Хилтон остается при этом «нашим всем» точно так же, как девяносто лет назад «нашим всем» была ненавистная Вандербильдиха.

Современная индустрия в значительной степени работает на удовлетворение такого рода запросов: потребительская истерия вокруг разнообразных гаджетов во многом связана с тем, что на этой поляне типичный представитель среднего класса вполне может потягаться с условным Абрамовичем, поскольку роллс-ройсы и «лучшие друзья девушек» как были, так и остаются зарезервированы за крайне узким кругом потребителей – что в 1914-м, что в 2014 году. Именно поэтому гаджеты быстро превратились в своеобразную эмблематику среднего класса в его российской интерпретации.

В общем виде можно сказать, что российский «средний класс» репрезентирует себя в качестве привилегированной корпорации, не являясь ей по существу. Привилегии, которыми эта группа пользуется по факту, нигде и никоим образом не закреплены и, как говорится, писаны вилами на воде. Собственно, и привилегиями в точном смысле слова они вовсе не являются, а являются результатом весьма неустойчивого и неочевидного для большей части населения распределения общественного богатства, сложившегося явочным порядком в девяностые-нулевые годы. Что же касается корпоративного характера группы, то по своему происхождению она является вторичной по отношению к прослойке «настоящих миллионеров» – как по источникам доходов (во многом), так и по имитационным стратегиям потребления – и уже по одному этому не может претендовать на статус полноценной корпорации.

Миф, стихийно сложившийся и целенаправленно сложенный вокруг российского «среднего класса», сам по себе, т.е. в чистом виде, не является опасным и лишь умножает число мифов, окутывающих российскую социально-политическую реальность, на «плюс один». Опасным он становится тогда, когда начинаются поиски путей выхода из кризиса, в котором оказалась страна, и соответствующие поиски «опорных групп», которые в состоянии ее из этого кризиса вывести. Традиционное социологическое мышление в этом отношении представляется абсолютно бесплодным, и речь здесь должна идти далеко не только о «среднем классе»; прочие группы российского общества столь же безнадежны в плане кооперативных конфигураций, просто они производят меньше медийного шума и меньше занимаются самолюбованием. Новые социальные конвенции в России возможны прежде всего как региональные (т.е. федеративные) конвенции; в свою очередь и социальная среда будет переформатирована ими таким образом, что вместо фантасмагорических планов по переустройству России шестью процентами ее граждан возникнут реальные перспективы социально-политического сотрудничества различных групп и классов населения.

Среди представителей так называемого «среднего класса» России есть много достойных, заслуживающих уважения людей; весь вопрос заключается в том, что они выигрывают и какую перспективу получают, осознанно зачисляя себя в эту социальную группу? Наиболее актуальной является сегодня, на мой взгляд, социология не «абстрактно-федерального», а «практически-регионального» уровня, которая должна строиться на совершенно иных основаниях и принципах, отличных от формального учета особенностей доходов/потребления. Если исходить из задачи практической интеграции региональных сообществ, соответствующую сетку социологического анализа нужно выстраивать как систему личных и групповых (взаимо)зависимостей примерно такого вида:

– только от государства;
– от родственных групп (в том числе – клановых);
– зависимости клиентского типа (клиентелы «больших людей»);
– смешанные формы разных типов.

Поскольку именно этот тип отношений между людьми является сегодня в России основным, актуальным как для политики, так и для социологии становится тот уровень, на котором они реализуются, – уровень российских регионов.

В этой связи имеет смысл задуматься над возможными стратегиями поведения российского среднего класса в ходе развивающегося в стране социально-экономического кризиса. Поскольку в России средний класс определяет себя исключительно через уровень потребления, определяемый величиной доходов, важно просчитать его реакцию на снижение доходов, измеряемое кратными, а в ряде профессиональных областей – и порядковыми, величинами. Опыт предшествующего кратковременного кризиса 2008–2009 годов показал, что основная часть представителей местного среднего класса будет любыми способами стремиться сохранить достигнутые ранее уровни доходов и потребления; в 2008–2009 годах эта стратегия в целом сработала и даже отчасти способствовала скорейшему преодолению кризиса.

Опасность заключается в том, что попытки воспроизвести сегодня, в качественно иных условиях, этот удачный опыт могут закончиться катастрофой и многократно усилить воздействие кризиса на российское общество. В этом отношении российский средний класс с его сложившимися за двадцать лет привычками и представлениями о действительности является сейчас потенциальным деструктивным элементом «номер один», гораздо более опасным для будущего страны, чем несколько десятков олигархов с их яхтами, футбольными командами и шубохранилищами. С большой долей вероятности к концу года можно прогнозировать серьезный рост напряжения в отношениях между Москвой и регионами (в первую очередь – Урала и Сибири), связанный с борьбой за распределение остатков нефтегазовой ренты, и массовым движителем этой борьбы станет именно средний класс городов-миллионников.

Расчеты на то, что централизованные механизмы распределения ренты смогут отрегулировать и смягчить подобные конфликты, выглядят мало обоснованными, поскольку значительная часть этой ренты распределяется стихийным образом и практически не контролируется «вертикалью». Здесь на память приходит рассуждение современного английского историка Орландо Файджеса о причинах неудачи столыпинской аграрной реформы в его книге «Трагедия народа» об истории русской революции. Файджес пишет о том, что обычно историки анализируют основные элементы реформы с точки зрения их осуществимости/неосуществимости и мало задумываются о средствах и инструментах ее осуществления. При том, что административный аппарат Российской империи совершенно не «пробивал» крестьянскую массу населения и практически отсутствовал на уровне волости, не говоря уже об отдельных поселениях, на провал была обречена любая попытка аграрной реформы, осуществляемая административными методами вне зависимости от ее конкретного содержания. С чем-то подобным мы, видимо, столкнемся в ближайшей перспективе и при попытках централизованного «отруливания» рентных конфликтов, которые будут инициированы именно представителями «среднего класса» и неизбежно и быстро приобретут форму конфликта центра с регионами.

 
КОММЕНТАРИИ К ЗАПИСИ:
Нет комментариев

Оставить свой комментарий