Наследие

 
Тверские правители: Н.Г. фон Бюнтинг автор: Вячеслав Воробьёв

Февральская революция 1917 года часто рисуется историками и публицистами как демократическая и бескровная. Одной из первых жертв этой «бескровной» революции стал тверской губернатор Николай Георгиевич фон Бюнтинг.

Он происходил из остзейского дворянского рода: отец – барон Георг-Вильгельм Карлович фон Бюнтинг, мать – баронесса Мария Николаевна фон Медем. Эта ветвь рода была внесена в дворянскую родословную книгу Псковской губернии. Семье принадлежало имение Халахальня близ Изборска с 950 десятинами земли, а при нем было организовано прекрасное молочное хозяйство и многопольный севооборот.

Николай Георгиевич родился в Петербурге 15 июля 1861 года, окончил с золотой медалью элитное Императорское училище правоведения, а затем Берлинский университет. После службы в Министерстве юстиции, Сенате и Министерстве внутренних дел фон Бюнтинг был назначен в 1897 году курским вице-губернатором. Семь лет в Курске показали его превосходные данные крупного государственного деятеля, и в мае 1904 года император назначает его архангельским, а в ноябре 1905 года – эстляндским губернатором.

Но уже с 15 апреля 1906 года, в разгар революционных беспорядков, фон Бюнтинг в чине действительного статского советника и почетной должности гофмейстера Двора Его Императорского Величества становится тверским губернатором, сменив в этой должности убитого 25 марта эсеровской бомбой Павла Александровича Слепцова. Как сообщали тверские газеты, «30 апреля Н.Г. Бюнтинг с поездом Николаевской железной дороги прибыл в Тверь. На вокзале тверского губернатора встречали: вице-губернатор С.Г. Хитрово, заступающий место городского головы Н.Г. Шишкин, член городской управы А.А. Коняев и др. В парадных комнатах вокзала по русскому обычаю губернатору поднесли хлеб-соль от города Твери. Затем начальник губернии отбыл в кафедральный собор, где в это время совершал молебен преосвященный Александр, епископ Старицкий, викарий Тверской епархии. Помолившись и приложившись к мощам святого благоверного князя Михаила Ярославича, фон Бюнтинг прибыл во Дворец /т.е. резиденцию губернатора. – В.В./ и вступил в управление губернией».

Губернатор жил со своей семьей в Императорском дворце, получал годовое жалованье – 10000 рублей.

Личный архив семьи Бюнтингов чудом сохранился, и письменные материалы, в том числе обширная переписка, ныне вновь находятся в Государственном архиве Тверской области. Видный тверской архивист Лариса Сорина пишет на основании документов: «Через эту переписку образ тверского губернатора представляется живым и симпатичным: образованный, красивый, скромный, деликатный, любящий жену, обожаемый своими детьми. И утомленный бременем ответственности – должностью начальника губернии».

Предводитель тверского дворянства и член Государственного совета Павел Менделеев характеризовал нового губернатора так: «От природы умный и прекрасно одаренный человек», отмечая, впрочем, что в его характере присутствовали «гогенцоллерновская самоуверенность и самовлюбленность». Будучи убежденным монархистом, фон Бюнтинг вел жесткую борьбу с революционными беспорядками.

Николай Георгиевич был членом многих губернских обществ – Тверской ученой архивной комиссии, благотворительного общества «Доброхотная копейка», Тверского православного братства св. благословенного князя Михаила Ярославича, почетным членом Общества хоругвеносцев в Старице и Торжке.

Два дня в неделю губернатор принимал приходящих к нему на прием с жалобами и прошениями. Своим отношением к службе и честностью он заслужил уважение жителей губернии. К 1916 году Николай Георгиевич был награжден орденами св. Анны и св. Станислава всех степеней, св. Владимира 4-й, 3-й и 2-й степеней. Патриарх тверского краеведения Николай Забелин, в ту пору гимназист, вспоминал, что в честь 10-летия его губернаторства чиновники добровольно собрали деньги в качестве подарка и преподнесли их фон Бюнтингу в конверте. Губернатор деньги принял, поблагодарил и тут же распорядился отдать их на стипендии гимназистам.

Еще в 1897 году Николай Георгиевич женился на своей кузине Софии Михайловне Медем (1876–1948). Она окончила Екатерининский институт благородных девиц в Петербурге, занималась на курсах изящных искусств в Париже, брала уроки у ведущих художников Петербургской академии художеств. У супругов было пять дочерей.

София Михайловна была председательницей старейшего в Твери благотворительного «Общества доброхотной копейки». Во время Первой мировой войны она объявила об организации трудовой помощи для беженцев и пострадавших от военных бедствий. В принадлежавшем «Обществу доброхотной копейки» Доме трудолюбия было предоставлено помещение для устройства там механических мастерских для шитья на месте и раздачи работы на дом, яслей на сто детей работниц, столовой, чайной, кухни, контор и других необходимых помещений. В мастерских поставили 80 швейных машин, «приводимых в движение электрическим током». Здесь могли ежедневно работать и обеспечить себе достаточный заработок 160 беженок, их дети принимались бесплатно в ясли, а все желающие могли получить дешевый и здоровый обед, ужин и чай. Столовая отпускала ежедневно свыше 500 таких обедов. Были также открыты два общежития для молодых беженок и беженцев – воспитанниц и учащихся средних учебных заведений.

Однако, несмотря на честное исполнение фон Бюнтингом своего служебного долга и их с супругой обширную деятельность на ниве благотворительности, в годы Первой мировой войны популярность тверского губернатора начала падать. В Твери формировалось и укреплялось убеждение не только в симпатиях фон Бюнтинга к соотечественникам-немцам, но и в тайных связях с Германией, шли разговоры об измене. В первые же месяцы войны толпа несколько раз окружала дворец с криками: «Долой немца, долой предателя!» Поэтому предводитель дворянства Павел Менделеев, беседуя в конце 1915 года с министром внутренних дел Алексеем Хвостовым, счел необходимым заметить: «Если нам суждено претерпеть революционные вспышки – неминуемой их жертвой в Твери станет Бюнтинг». Увы, пророчество сбылось.

Николай Георгиевич крайне тяжело переживал создавшееся к концу 1916 года политическое положение внутри страны, что привело его к решению отказаться от продолжения административной деятельности. Последнее прошение об отставке датировано 7 февраля 1917 года, черновик хранится в Государственном архиве Тверской области. В ожидании своего назначения в Сенат фон Бюнтинг взял длительный отпуск и выехал 28 февраля на юг. Однако при первых же полученных в пути известиях о вспыхнувших в Петрограде беспорядках губернатор немедленно возвратился в Тверь. Он застал город уже в состоянии полной анархии, ибо к 30 с лишним тысячам взбунтовавшихся солдат запасных частей присоединилось столько же рабочих мануфактур, тогда как полиция насчитывала всего 60 плохо вооруженных городовых.

Прибывший из Петрограда уполномоченный Временного правительства Квашнин-Самарин заявил фон Бюнтингу, что новое правительство считает его единственным человеком, способным содействовать своим авторитетом восстановлению порядка, а потому постановило оставить его, одного из всех российских губернаторов, на прежнем посту. Возразив, что он ни в коем случае не намерен продолжать службу при новом строе и совершенно бессилен воздействовать на бушующую чернь, Николай Георгиевич освободил своих подчиненных от их обязанностей.

В первые дни государственного переворота в Твери образовался «комитет общественной безопасности», но фон Бюнтинг отказался признать его. Видя, что события начинают приобретать угрожающий поворот, он отправил детей и жену из города, а сам остался, телеграфировав Николаю II о своей готовности стоять до конца – «лишь бы жила Россия и благоденствовал царь». Но телеграмма до адресата не дошла, так как государя к тому моменту уже задержали на станции Дно под Псковом. Ночь накануне трагедии фон Бюнтинг не спал и приводил в порядок дела.

Митрополит Вениамин (Федченков), выдающийся православный миссионер и духовный писатель, бывший в то время ректором Тверской духовной семинарии, вспоминал позже: «А потом, отрываясь от дел, губернатор (хотя его фамилия была явно немецкая, но он был хорошим православным) часто подходил к иконе Божией Матери, стоявшей в его кабинете, и на коленях молился. Несомненно, он ожидал смерти, готовился исполнить свой долг присяги царю до конца... Что и говорить, это достойно уважения и симпатии во все времена и при всяких образах правления!.. Видя неизбежный конец, он захотел исповедаться перед смертью, но было уже поздно. Его личный духовник, прекрасный старец протоиерей Лесоклинский не мог быть осведомлен: времени осталось мало. Тогда губернатор звонит викарному епископу Арсению и просит его исповедать по телефону...

Это был, вероятно, единственный в истории случай такой исповеди и разрешения грехов... В это время толпа ворвалась уже в губернаторский дворец... Учинила, конечно, разгром. Губернатора схватили, но не убили. По чьему-то совету, не знаю, повели его в тот самый «комитет», который уговаривал его уехать из города... Сначала по улице шли мимо архиерейского дома еще редкие солдаты, рабочие и женщины. Потом толпа все сгущалась. Наконец, видим, идет губернатор в черной форменной шинели с красными отворотами и подкладкой. Высокий, плотный, прямой, уже с проседью в волосах и небольшой бороде. Впереди него было еще свободное пространство, но сзади и с боков была многотысячная сплошная масса взбунтовавшегося народа. Он шел точно жертва, не смотря ни на кого. А на него – как сейчас помню – заглядывали с боков солдаты и рабочие с недобрыми взорами... Масса не позволяла его арестовать, а требовала убить тут же. Напрасны были уговоры... Я думал: вот теперь пойти и тоже сказать: не убивайте! Может быть, бесполезно? А может быть, и нет? Но если и мне пришлось бы получить приклад, все же я исполнил бы свой нравственный долг... Увы, ни я, ни кто другой не сделали этого... И с той поры я всегда чувствовал, что мы, духовенство, оказались не на высоте своей... Несущественно было, к какой политической группировке относился человек. Спаситель похвалил и самарянина, милосердно перевязавшего израненного разбойниками иудея, врага по вере... Думаю, в этот момент мы, представители благостного Евангелия, экзамена не выдержали, ни старый протоиерей, ни молодые монахи... И потому должны были потом отстрадывать. Толпа требовала смерти. Губернатор, говорили, спросил: «Я что сделал вам дурного?» – «А что ты нам сделал хорошего?» – передразнила его женщина... И тут кто-то, будто бы желая даже прекратить эти мучения, выстрелил из револьвера губернатору в голову. Однако толпа – как всегда бывает в революции – не удовлетворилась этим. Кровь – заразная вещь. Его труп извлекли на главную улицу, к памятнику прежде убитому губернатору Слепцову. Это мы опять видели. Шинель сняли с него и бросили на круглую верхушку небольшого деревца около дороги красной подкладкой вверх. А бывшего губернатора толпа стала топать ногами... Мы смотрели сверху и опять молчали... Наконец (это было уже, верно, к полудню или позже) все опустело. Лишь на середине улицы лежало растерзанное тело. Никто не смел подойти к нему... Так открылся первый день революции в нашей Твери...»

По словам очевидцев, толпа долго издевалась над телом, которое пролежало на главной улице до позднего вечера. В тот же день был разгромлен кабинет губернатора, разграблен ряд городских магазинов, сожжена тюрьма, уголовников выпустили на волю. Лишь когда стемнело, викарный епископ Арсений вместе с духовником губернатора Михаилом Лесоклинским увезли тело на возке и тайно похоронили. По другим данным, вдова пыталась перевести тело супруга в Халахальню, чтобы похоронить в семейной усыпальнице, но удалось доехать только до Пскова, где фон Бюнтинга похоронили возле какой-то церкви, но место захоронения не было отмечено.

Никаких мер к обнаружению убийцы не приняли. Существует легенда, что, мучимый совестью, он сам через несколько дней пришел на исповедь и сознался в грехе, но исповедовавший его священник, верный обету молчания, его не выдал.

8 марта в «Вестнике Тверского временного исполнительного комитета» сообщалось, что «в Тверской губернии старые власти устранены». Как это произошло, газета не уточняла, лишь уверенно заявляла: «Тверь преобразилась. Революция всколыхнула это сонное болото, и оно зашевелилось... Всякий что-нибудь да делает на ниве народного переустройства... Не чудо ли свершилось? И свершилось это чудо удивительно быстро и поразительно искусно. Ни лишних жертв, ни шума ненужного. Словно таинство совершил народ! При таком начале в переустройке жизни народ может создать себе великое будущее». А 16 марта толпа до смерти забила камнями генерала Чеховского, которого караул солдат вел на тверскую гарнизонную гауптвахту. Революция продолжала свое уверенное шествие от Февраля к Октябрю. 

 
КОММЕНТАРИИ К ЗАПИСИ:
Нет комментариев

Оставить свой комментарий