Идеологический аудит

 
«Мировой полицейский» автор: Андрей Чернышов

Малый политический словарь 2014 года

Слова имеют обыкновение «засоряться»; при постоянном употреблении они быстро утрачивают точное значение и, в конце концов, начинают не столько способствовать взаимному пониманию участников диалога, сколько затрудняют это понимание. Особенно быстро это происходит в периоды острых кризисов – политических и идеологических. Именно поэтому развитые культуры всегда и везде уделяли большое внимание постоянной «очистке» словесного инструментария, находящегося в постоянном пользовании, и поддержанию его в рабочем состоянии.

Эмоции (от раздражения, обиды, ненависти – до одобрения, радости, восторга) являются не лучшим подспорьем в такого рода деятельности. Именно поэтому я хотел бы вместе с читателем на короткое время вынести за скобки эмоциональное переживание важнейших политических событий текущего года и, насколько это возможно, спокойно разобраться с содержанием некоторых ключевых понятий и фраз, с помощью которых мы описываем большие политические реалии; именно в них ныне пребывает Россия, и мы (неизбежно) вместе с ней.

«Мировой полицейский»

Этот термин чаще всего используется в негативном значении и служит в первую очередь для обоснования более или менее агрессивного антиамериканизма. Характерно, что именно так его понимают не только в России, но, например, и американские интеллектуалы левого толка. Попробуем забыть на время о том, что функцию «мирового полицейского» ныне исполняют именно США (к их интерпретации этой роли мы вернемся чуть позже), и разобраться с самой сутью вопроса. Суть же, на мой взгляд, заключается в определении того, полезна или вредна эта функция в мировом масштабе и в измерении общечеловеческой истории.

Исторический опыт последних двух веков свидетельствует о том, что:

– когда с 1814-го по 1914 год схожую роль (правда, не столько «мирового», сколько «европейского» полицейского) играла Великобритания, в Европе не было крупных продолжительных войн;

– с того времени (1945 год), как эту роль взяли на себя США, миру до сих пор удавалось избегать масштабных военных конфликтов, а многочисленные «горячие точки» как минимум локализовались, а как максимум – вообще ликвидировались в качестве «горячих»;

– когда с 1914-го по 1945 год должность «мирового полицейского» по ряду причин оставалась вакантной, Европа, а за ней – и остальной мир, оказалась втянута в две катастрофические по своим последствиям мировые войны.

Исходя из этих сопоставлений функцию общего политического контроля, осуществляемую в мировом масштабе наиболее сильной державой, следует признать практически полезной; она позволяет сохранить миллионы жизней и накопленные человечеством материальные и культурные ценности. Далее встает вопрос о цене, которую (всем) приходится платить за эту конструкцию безопасности, или, говоря современным языком, о «хотелках» держав, исполняющих роль гарантов относительно мирного порядка вещей.

В случае с Великобританией (1814–1914 гг.) баланс гарантий и «хотелок» выглядел следующим образом. Великобритания дистанцировалась от континентальных европейских конфликтов, тормозя тем самым формирование на континенте военно-политических блоков; за это она хотела получить (и получала на протяжении столетия) приоритетное право решения спорных вопросов, связанных с колониальными владениями великих держав, и сохранение статус-кво (отсутствие внешних посягательств) в пределах огромной Британской колониальной империи.

В конечном счете эта политическая конструкция сыграла с англичанами злую шутку: поскольку основной акцент в международных отношениях им приходилось делать на урегулирование проблем с державами, имевшими обширные колонии (Франция, Россия), Германия и Австро-Венгрия (таковых не имевшие и не представлявшие для англичан преимущественного интереса) постепенно оказывались в дипломатической изоляции. В итоге это привело к образованию блоков Антанты и Тройственного Союза и началу Первой мировой войны.

Ситуация с американскими «хотелками» выглядит существенно сложнее. О колониальных интересах здесь, понятно, речи нет. В Европе американцы на протяжении послевоенного семидесятилетия вели себя весьма осторожно и осмотрительно; единственным исключением является югославский кризис, но здесь, скорее всего, требовались жесткие и быстрые действия с учетом своеобразных балканских традиций разрешения межнациональных противоречий. Экономическую составляющую американского мирового господства мы здесь рассматривать не будем, поскольку она представляет собой сложный баланс доходов и затрат (в частности – военных расходов), и реальное соотношение первых и вторых не всегда очевидно для стороннего наблюдателя.

С учетом всех этих ограничений в качестве основного запроса со стороны США в качестве компенсации за исполняемую ими (надо признать, достаточно эффективно) роль «мирового полицейского» выступает распространение «демократии» в ее американском изводе. Здесь присутствует очевидная параллель с Древним Римом, который тоже продвигал на подконтрольных территориях модель Romanitas («римскости») в качестве основного бонуса за гарантии мира и порядка. По существу речь идет о программе глобальной американизации, работающей на всех уровнях – доллара, языка, музыки, кино, этики, бытовой культуры.

При оценке американских «хотелок» следует учитывать несколько обстоятельств.

Первое: это не худший вариант из возможных – даже с точки зрения циничного практицизма. Напомню, что английская «колониальная» модель контроля в исторической перспективе довольно быстро привела к росту конфронтации в Европе и мировой войне. «Демократизация по-американски», в свою очередь, нагнетает противоречия и взаимную неприязнь между «первым» и «третьим» мирами, но, по крайней мере, первый мир в этих условиях сохраняет свое внутреннее единство, что уже само по себе неплохо.

Второе: идея «американизации» имеет чрезмерно расплывчатый и неопределенный характер. Возвращаясь к тем же римлянам, следует сказать, что они имели весьма четкое представление о том, какие составляющие «римскости» могут быть экспортированы в условно «дикие» земли, а какие – должны остаться для внутреннего употребления по причине бессмысленности попыток их экспорта. Аналогично четкого представления о разных по качеству компонентах «американскости» в американском проекте пока не замечено; складывается впечатление, что в нем отсутствует составляющая полноценного социокультурного менеджмента, а его место занимает ряд элементарных тезисов вроде «Деньги дают свободу», которые самим американцам представляются самоочевидными, но таковыми вовсе не являются. Например, в России условием свободы, напротив, является отсутствие денег, при том, что ни их наличие, ни их отсутствие к сущности свободы как таковой отношения не имеют вообще.

В целом надо признать, что проект глобальной американизации пока выглядит достаточно инфантильным образом, и воспринимать его в полной мере всерьез я бы воздержался. Теоретически его потенциал велик, но практически за минувшие 70 лет успехи на пути его реализации были весьма умеренными. Именно поэтому я бы оценил американские полицейские «хотелки» как в принципе приемлемые (до поры до времени).

Третье: надо учитывать, что американские представления о «цене вопроса» во все большей степени формируются вне нормального диалога с, скажем так, прогрессивной мировой общественностью. Ситуация, при которой страны Западной Европы в период холодной войны находились в постоянном диалоге с США и регулярно произносили фразы типа: «Вот это – можно, а вот здесь вы чрезмерно раскатали губу», ушла в прошлое. После распада Советского Союза Европа в большей степени дистанцировалась от США, и диалог такого рода утратил актуальность.

Подобный диалог могла бы организовать современная Россия, но при одном условии – признании за США роли «мирового полицейского», чего Россия делать категорически не желает, предпочитая в лице своих руководителей рассуждать о «многополярном мире». В странах третьего мира, как уже было сказано, антиамериканские настроения последовательно усиливаются, и их способность к продуктивному диалогу на тему гарантий-бонусов движется в сторону нулевой отметки.

В таких условиях ждать (и тем более – требовать) от американцев в каждой проблемной ситуации точного, по сути – микрохирургического, отмеривания показателей «дебет-кредит» было бы крайне опрометчиво; требования такого рода представляют собой надежный путь к обоюдной шизофрении. Что, надо признать, и имеет место в усиливающейся пропорции, и не только в российско-американских отношениях.

Резюме: факт американского мирового господства можно:

– либо оспаривать,

– либо использовать.

Оспаривать его сложно и бесперспективно, так как господство это основывается на прочных материальных факторах. А вот использовать его в собственных интересах вполне возможно, поскольку представления США о грядущем «американском мире» имеют слабо проработанный, спонтанный и инфантильный характер. Для этого необходимо восстанавливать общеевропейский режим продуктивного диалога с Америкой, который ныне находится в стадии увядания. Ключом к решению этой задачи является Западная Европа; Китай в обозримой перспективе будет строить свои отношения с США в индивидуальном порядке. Очевидно, что все российские международные импровизации 2014 года значительно осложнили решение этой главной задачи.

«Почему им можно, а нам – нельзя?»

Часто задаваемый риторический вопрос, за которым обычно следует сваливание в кучу всего и вся: Сербии, Ливии, Ирака, Сирии, Абхазии, Осетии, Грузии, Приднестровья и Крыма. Если я что позабыл, любители рассуждать на тему «можно и нельзя» меня дополнят. Прежде всего сам вопрос ставится неточно и неверно по существу. На мой взгляд, его надо разделять на последовательность из трех отдельных вопросов:

– можно «что»?

– можно «где?»

– и только в третью очередь: можно «кому»?

По вопросу «что» напомню, что последние по времени территориальные приобретения были сделаны США в 1898 году в результате испано-американской войны. Соответственно, для Российской Федерации дата последнего приращения территории – 2014 год. Можно сколько угодно рассуждать на тему «Крым – наш, и всегда был наш», сути дела это в данном случае не меняет. Если пример с Крымом не кажется показательным, можно вспомнить и о том, что за столетие 1914–2014 гг. государственные границы России-СССР изменялись не менее пяти раз, причем – как в сторону сокращения территории, так и в сторону ее роста. Из всех европейских стран в минувшем столетии большей динамикой территории характеризуется только Германия (если все гитлеровские аншлюсы считать по отдельности), что неудивительно, поскольку она была главным действующим лицом двух мировых войн.

Чаще всего в связи с вопросом «можно что?» упоминаются многочисленные вмешательства США во внутренние дела суверенных государств, в том числе – и военные вмешательства. А вот здесь к вопросу «что?» следует, на мой взгляд, добавлять второй вопрос «где?». В подавляющем большинстве случаев (за исключением югославского кризиса, о котором уже было сказано) эти вмешательства имели место в странах так называемого «горячего пояса» от Ливии на западе до Вьетнама на востоке, т.е. – на периферии мира, условно обозначаемого в качестве «первого». С учетом постоянной перспективы перерастания региональных конфликтов в глобальные – в условиях, в частности, единой исламской ойкумены – пределы допустимого внешнего воздействия на эти территории, очевидно, должны быть иными, чем, скажем, в Ирландии или Каталонии.

Если называть вещи без обиняков своими именами, на протяжении нескольких последних десятилетий США ведут войну с наиболее радикально настроенной частью исламского общества. Эта война была инициирована не узко понятыми американскими интересами (как раз этим интересам она соответствует в очень малой степени), а принятой США на себя ролью «чемпиона демократии» (в английском смысле champion – защитник) и «мирового полицейского», т.е. гаранта относительно предсказуемого миропорядка. Естественно, что в этой войне Штаты сплошь и рядом действуют по законам военного времени. О том, как оценивать сложившуюся ситуацию в целом и действия американцев в конкретных эпизодах, можно рассуждать долго, и многое в этих действиях на самом деле заслуживает критики.

Речь идет, однако, не об этом, а о любителях поговорить на тему «кому можно – кому нельзя». Принцип здесь предельно простой: больше можно тому, кто принимает на себя больше ответственности. Пока Россия (с трудом) справляется с распространением исламского радикализма на своей собственной территории – ей можно одно; если она будет полноценно участвовать в борьбе с распространением этой угрозы в глобальном масштабе – ей будет можно другое. Вопрос местных «хотелок» при этом никакого значения не имеет; конфуз с двумя чеченскими войнами продемонстрировал, что в этом (одном из наиболее актуальных для американцев и европейцев) измерении Россия действительно является региональной державой, как бы обидно ни звучало для нас это определение.

Может показаться парадоксальным, но оба «мировых полицейских» – бывший (Великобритания) и нынешний (США) – были и остаются заинтересованы в существовании своеобразного независимого «шерифа», т.е. сильного дееспособного государства на территории Евразии от Смоленска до Камчатки. Дело в том, что эту огромную территорию – в силу ее протяженности, климатических условий, особенностей коммуникаций, сложности этнокультурного и конфессионального состава населения –  бесполезно пытаться контролировать извне – с этой задачей никакой «мировой полицейский» справиться не в состоянии.

Ее можно удерживать в относительном порядке только «изнутри» – посредством механизмов власти сильного и достаточно централизованного государства. Понимание этого обстоятельства, в конце концов, привело Британию в начале двадцатого века к мысли о необходимости союза с Российской империей – вопреки традиции англо-российской конфронтации, имевшей продолжительную историю. Те же соображения двигали, по всей видимости, и американцами, которые после завершения холодной войны не сделали никаких явных шагов к деконсолидации территории Российской Федерации.

Одновременно с этой установкой на «сильную Россию» и у Британии, и у США существовали и существуют опасения относительно возможности использования «русской силы» (которую Запад очень часто переоценивал) за пределами собственно подконтрольной России евразийской территории. Англичане, к примеру, чрезвычайно настороженно относились к активности Российской империи на индийской и афганской границах, в Корее и Северном Китае.

Из всех европейских держав самый последовательный отпор российским притязаниям на Босфор и Дарданеллы давала именно Великобритания. Наиболее острые столкновения интересов СССР и США по существу происходили в том же географическом пространстве – Корея, Китай, Вьетнам, Афганистан (добавилась только Куба), при том, что в Центральной Европе в основном сохранялся молчаливо признаваемый обеими сторонами статус-кво.

В общем виде эта ситуация зависимости-опасений давала России и СССР хорошие возможности для большой политической игры и последовательного наращивания своего присутствия в странах «третьего мира». Для этого, однако, требовалось предварительное выполнение ряда важных условий. Одним из них было наличие у руля государства холодных прагматиков, медленно, но верно дожимающих ситуацию в нужном направлении.

Наиболее приближенной к этому стандарту ситуация оказалась в хрущевско-брежневский период истории СССР. Главным из условий, однако, было создание прочной государственности, гарантировавшей надежное «схватывание» территории восточной Евразии. А вот с этим условием в минувшем столетии дела обстояли совсем плохо, поскольку великая евразийская держава распадалась дважды – в 1917-м и 1991 году, с трудом отстраиваясь заново и проходя через периоды смут и анархии. Третий по времени возникновения проект (современная РФ) вовсе не представляется при этом более прочным, чем два предшествующих.

Резюме: амбиции – безусловно, вещь хорошая и нужная, но вопрос их соответствия амуниции в современной России остается открытым. Если мы хотим, чтобы нам было «больше можно», нам так или иначе придется принять международную повестку дня, которую в целом составляем и принимаем не мы. Если же мы намерены реализовывать свои амбиции методом разрывания этой повестки в клочки, то «можно» нам будет, соответственно, все меньше и меньше, зато понты, в соответствии с известной идеологией, окажутся дороже денег. Главное, однако, заключается в том, что алгоритм построения сильного современного государства на просторах Евразии до сих пор не найден, и роль «независимого шерифа» в системе мировой полиции для России сегодня является, скорее, проекцией прошлого, чем перспективой будущего.

 
КОММЕНТАРИИ К ЗАПИСИ:
Нет комментариев

Оставить свой комментарий

 
ЛУЧШИЕ СТАТЬИ РУБРИК