Идеологический аудит

 
Ни в пир, ни в мир… автор: Андрей Чернышов

В истории России четко выделяются три относительно осмысленных проекта вестернизации страны: имперский, советский и постсоветский. Все они имели (имеют) как общие, так и специфические черты, но главное, что их объединяет, – незавершенность процесса и предельная двусмысленность полученных на выходе результатов. Для лучшего уразумения особенностей и перспектив нынешнего вестернизационного проекта имело бы смысл достаточно обстоятельно (насколько позволяет журнальная статья) разобраться с сутью и причинами относительной неудачи двух предыдущих попыток.

Резкое повышение конкурентоспособности России как державы в европейском военно-политическом пространстве проводимое Петром I предполагало приоритетность темпов, а не глубины преобразований, и фрагментарный характер вестернизации страны.
Задача вестернизации страны практически переформулировалась коммунистами в превращение территории СССР в пространство образцового «мирового города», не отягощенного балластом «мировой деревни».

Имперский проект вестернизации

Главным автором этого проекта был император Петр Великий. Цель его можно сформулировать так: резкое повышение конкурентоспособности России как державы в европейском военно-политическом пространстве. Уже сама по себе эта цель предполагала: а) приоритетность темпов, а не глубины преобразований; б) вытекающий из первого пункта частичный или фрагментарный характер вестернизации страны.

Речь, по существу, шла о том, чтобы по возможности быстро «выдернуть» в европейское состояние ту минимальную по численности часть населения, которая обеспечивала военные кондиции России, – дворянство. При всех сложностях с определением численного состава русского дворянства на рубеже XVII–XVIII вв. речь в любом случае шла о нескольких процентах от общего населения страны; выглядело ли это соотношение как 1:99 или 2:98 – дела по существу не меняет. Прочие 90 с лишним процентов населения обеспечивали материальную базу вестернизации, но непосредственно в сам процесс вовлечены не были и его благами практически не пользовались. Более того, доступ к этим благам для подавляющего большинства недворянского населения страны был сознательно заблокирован. В этих условиях «европейскость» воспринималась как привилегия, а именно – сословная привилегия.

С современной точки зрения эта прагматическая модель вестернизации не кажется, прямо говоря, сильно умной, более того – она представляется в перспективе весьма опасной. Но это – взгляд человека начала двадцать первого столетия, привыкшего к совершенно иной социальной динамике и темпам перемен в обществе. С позиции же сословного общества, ориентированного на стабильность существующих отношений и уверенного в незыблемости корпоративных прав и привилегий, петровский вариант вестернизации России выглядел вполне приемлемым и работоспособным. Его эффективность была подтверждена:

– выдающимися успехами России на европейском политическом театре вплоть до Крымской войны 1853–1856 гг. и значительным расширением государственной территории;

– складыванием к рубежу XVIII–XIX веков высокой дворянской европейской культуры, которая во второй половине XIX века встала вровень с лучшими западными образцами.

К однозначным минусам «петровского» проекта следует отнести прежде всего закрепление крепостного положения крестьян в качестве экономической и правовой базы вестернизации страны. Но главные проблемы этой модели вестернизации оказались связаны вовсе не с крестьянством. С XVIII века в России стало быстро количественно расти так называемое «служилое сословие», которое в следующем столетии пополнилось «разночинцами», уже не всегда напрямую связанными с государственной службой.

Этим людям приходилось выцарапывать свою «вестернизационную квоту» из-под поместного дворянства, в связи с чем в обществе начала развиваться серьезная напряженность, в немалой степени связанная с разницей представлений старых и новых русских «европейцев» о необходимости дальнейшей поступательной вестернизации страны и изменении ее экономической базы. Наиболее принципиальным здесь был вопрос о сохранении или отмене крепостного права; его отмена в 1861 году по сути означала закат «петровской» сословно-дворянской модели вестернизации в ее классической форме и многократное расширение круга людей, для которых «европейскость» становилась фактором личного выбора, а не унаследованной сословной привилегией.

Сломав барьер крепостного права, российские либералы всё настойчивее начали говорить о поверхностном характере петровской вестернизации, о необходимости развития в России подлинно европейских основ общественной и экономической жизни. Освобождение крестьян создало определенные предпосылки для этого процесса, но вовсе не решило вопрос об основных его выгодополучателях.

Характерно, что и в пореформенное время немалая часть либерально настроенной публики исходила из необходимости «подмораживания» традиционных социально-экономических отношений в деревне, в частности – сохранения сельской общины. Это означает, что традиционные виды рент продолжали рассматриваться в качестве одного из важнейших источников средств для развития вестернизационного проекта при значительном общем расширении его социальной базы. Таким образом, отказ от «петровской» модели оказался после 1861 года далеко не полным, и основная часть населения страны по-прежнему была задействована в ней исключительно в качестве ресурсной базы, но не как полноценный участник процесса.

Противоречия между «старыми» и «новыми» русскими европейцами после 1905 года оформились в политическое противостояние кадетов и «охранителей»; еще раньше произошла сильная политическая радикализация части разночинной интеллигенции, не готовой к компромиссам и предпочитавшей силовые методы решения актуальных проблем. В результате этого взаимного ослабления в 1917 году цивилизованный слой русского общества, сложившийся по истечении двух столетий, был в значительной степени уничтожен, причем нельзя не отметить, что это уничтожение имело отчасти обоюдный характер. Двухсотлетнее наращивание культурной почвы закончилось катастрофой, и страна вернулась в «точку ноль», обозначаемую многими как «новое варварство».

Причины этой катастрофы достаточно понятны: база проекта оказалась чрезвычайно шаткой, поскольку подавляющее большинство населения было вовлечено в него исключительно в качестве поставщика ресурсов. До тех пор, пока класс выгодополучателей от вестернизации был относительно внутренне единым и обеспечивал устойчивое давление на тружеников, подкрепленное государственным авторитетом, модель была дееспособной; как только в верхнем слое возникли разногласия относительно необходимости системной либерализации общественной жизни России, повлекшие за собой серьезные конфликты, вплоть до появления практики индивидуального террора, конструкция быстро сгнила и рухнула за несколько десятилетий.

Советский проект вестернизации

Главное его отличие от имперского заключалось в том, что он претендовал на научную обоснованность; в его основании лежали представления Маркса о закономерностях экономического и социального развития капитализма. С точки зрения русских марксистов сброс страны в «позицию ноль» и уничтожение (вплоть до физического) прежних образованных классов был вовсе не бедой, а благом, поскольку они давали возможность спланировать и организовать процесс превращения России в «передовую» страну в соответствии с учением Маркса.

В грубом виде (а именно в таком обличье марксизм по преимуществу и присутствовал в сознании российских большевиков) марксизм отождествлял передовые формы организации производства и общественных отношений с «мировым городом», а отсталые – с «мировой деревней». В связи с этим задача вестернизации страны практически переформулировалась коммунистами в превращение территории СССР в пространство образцового «мирового города», не отягощенного балластом «мировой деревни». Представлялось, что эта задача в условиях планового хозяйства, не ограниченного издержками буржуазной экономики и демократии, то есть в условиях свободного манипулирования ресурсами со стороны государства, может быть решена на протяжении жизни нескольких поколений.

Таким образом, впервые в российской истории речь шла не о том, чтобы приблизиться по организации и качеству жизни к странам Западной Европы и США, а о том, чтобы решительно превзойти их, выдвинувшись на роль безусловного лидера мирового исторического процесса. Символом советской вестернизации стал, таким образом, крупный промышленный город (в идеале – новопостроенный), обеспечивающий своему населению высокие бытовые и культурные стандарты жизни.

В этом проекте крайне противоречивым образом переплелись рациональные и граничащие с безумием представления о возможностях того, что позднее Карл Поппер назвал «социальной инженерией». Безусловно, большевики учли причины провала имперского проекта вестернизации России и попытались вовлечь в свой собственный проект максимально возможную часть населения. Темпы процесса с учетом существования так называемого «вражеского окружения» для них тоже были важны, как и для Петра Великого, но приоритет все же отдавался масштабам вовлеченности. Отмечу при этом, что и советский проект, подобно имперскому, не подразумевал тотального и равного участия всех слоев населения в процессе вестернизации – фразеология относительно «передового класса» и его многочисленных попутчиков и союзников вовсе не представляла собой чистую риторику.

Главная проблема при реализации этого утопического замысла возникла, естественно, с крестьянством, составлявшим в начале правления коммунистов большинство населения России. Принудительное сселение его в тех или иных формах в города представлялось в этой ситуации неизбежным; в идеале деревня вообще виделась по максимуму освобожденной от населения, а сельское хозяйство – полностью механизированным.

В наивном обличье подобные представления проникли даже в детские книжки, например, в «Незнайке в Солнечном городе» Носова, рисующем примитивный парафраз коммунистического общества, высококультурное население коротышек обитает исключительно в городах, а поля обрабатываются монстроподобными комбайнами, которые обслуживаются парой техников на мотоциклах. Надо сказать, что и взрослая фантастическая литература СССР начала 60-х не сильно отличалась своими представлениями о будущем аграрных зон от этой «коротышечьей» идиллии.

Реальность, естественно, оказалась совершенно иной, и полностью избавиться от крестьянства коммунистам, несмотря на предельно жесткие методы политики на селе, не удалось. Доля городского населения в ходе индустриализации страны поднялась с 18% в 1926-м до 56% к началу 1970-х годов, но соотношение фифти-фифти в лучшие (брежневские) времена Советского Союза означало крах проекта ускоренной вестернизации, ориентированной на образ некапиталистического «мирового города». Основная часть крестьян осталась на земле, стойко перенося все тяготы колхозного существования, дополнительно «идиотизированного» коммунистами в полном соответствии с марксистской догмой, и надеясь на наступление лучших времен.

А вот в городах советская власть в результате своей политики принудительного сселения получила огромное количество люмпенов, в семейной памяти которых сохранились воспоминания и о произволе продотрядов, и о раскулачивании, и о ГУЛАГе. Бытовые условия этой люмпенской городской массы сплошь и рядом были хуже сельских, и преимущества вестернизации по-советски были для представителей этой массы далеко не очевидны. В результате и продовольствие пришлось закупать за границей, и городская социальная база режима стала весьма сомнительной по своему качеству. В целом можно сказать, что социальная база советской вестернизации оказалась столь же недостаточной и неустойчивой, как и в имперский период.

Постсоветская вестернизация

Каждый очередной вестернизационный проект в России был ориентирован на ликвидацию недостатков предыдущей попытки. Петровская вестернизация создала социальную базу процесса, но не смогла придать этой базе массовый характер. Советская вестернизация сделала базу массовой, но не смогла сделать ее устойчивой и стабильной. Следовало ожидать, что третья, постсоветская попытка вестернизации России будет ориентирована в первую очередь на обеспечение стабильности и однородности массовой базы процесса.

Это, действительно, так и произошло. Вопрос с сельским населением страны, препятствовавшим этой однородности, был решен радикальным образом: оно с огромной скоростью начало перемещаться в города без всякого внешнего давления со стороны государства, по чисто потребительским мотивам. Уже к 2001 году городское население России составляло 74% от его общей численности; по сравнению с 56% в начале 70-х это огромный скачок, вполне сопоставимый по темпам и результатам со сталинской урбанизацией.

В основу нового проекта вестернизации была положена идеология потребления. Предполагалось, по-видимому, что единые потребительские установки нивелируют различия между различными социальными группами и позволят ввести в социум некое подобие примитивной потребительской солидарности, которую в данном случае лучше обозначить в качестве «псевдосолидарности».

Логика этой псевдосолидарности представлялось такой: «Да, у меня – «Бентли», а у тебя – белые турецкие кроссовки, но это лучше для нас обоих, чем вариант с «Запорожцем» и ботинками фабрики «Скороход». Той частью населения, которая продолжала посещать деревянные сортиры и носить воду ведрами из колонки, казалось, можно пренебречь, поскольку его численность составляла уже не более четверти от общей массы. Экономическую базу вестернизации, в отличие от имперского и советского вариантов, эти люди не обеспечивали; соответственно, и какая-либо опасность с этого направления не просматривалась.

Вполне логичным в рамках модели «потребительской вестернизации» был и переход страны к жизни на нефтегазовую ренту, сопровождавшийся свертыванием промышленного производства. Экономическая база вестернизации теперь полностью, как и в Советском Союзе, находилась в ведении государства, однако не была при этом связана с необходимостью существования таких мощных и с трудом контролируемых государством социальных классов, как промышленный пролетариат (в СССР) и общинное крестьянство (в империи Романовых). Централизованное перераспределение ренты позволяло сместить акцент с производства на потребление; тем самым свободная игра рынка в распределении жизненных благ была замещена корпоративными лимитами различных потребительских уровней («Нам – «Бентли», вам – кроссовки»).

Общая степень цинизма этой модели вестернизации, безусловно, зашкаливает. Нас, однако, в первую очередь интересует оценка ее прогнозируемой эффективности, хотя Россия – не та страна, в которой моральные аспекты проблемы можно попросту выносить за скобки. Если называть вещи своими именами, суть замысла заключалась в том, чтобы оторвать процесс вестернизации от реальной производственной базы и полностью завязать его на сферы распределения и потребления.

Этой идее нельзя отказать в оригинальности; зародилась она, скорее всего, в умах экономистов профиля покойного Е.Т. Гайдара, которые хорошо знали реальную цену советскому промышленному сектору, но смутно представляли себе социальные последствия радикальных экономических преобразований. Изложенный на бумаге, этот проект выглядит любопытно, но попытка его реализации на практике за двадцать с небольшим лет привела к очевидной деградации российского общества по всем основным социологическим показателям.

В принципе, грабли, попавшиеся под ноги в третий раз, оказались той же природы, что и ранее: при Романовых Россия считала возможным двигаться в Европу, сохраняя крепостное право, при коммунистах – ликвидируя элементарные гражданские права и основы демократии, в наше время – свернув экономику до размеров нефтегазовой трубы. Все эти попытки выявляют глубокое непонимание системной взаимосвязи основных элементов западной социально-экономической модели – экономических, правовых и политических. Местным умникам раз за разом представляется, что из европейской сокровищницы можно черпать выборочно – хошь «Бентли», хошь джакузи, хошь амурчиков на плафоне крепостного театра. Да, богатство России как страны, в принципе, позволяло и до сих пор позволяет это делать; смысла, однако, в подобной деятельности не усматривается, и она, скорее, напоминает действия грабителя, добравшегося до вожделенного ларя.

Вывод

Главная причина неудачи всех трех проектов вестернизации в русской истории, на мой взгляд, заключается в том, что ни один из них не был основан на принципе солидарности, но преследовал в первую очередь групповые и личные выгоды. В первых двух по времени попытках сословные или классовые бонусы вестернизации декларировались открытым текстом; третий содержит их в несколько более завуалированном виде, что сути дела не меняет. Исторический опыт показывает, что эффективное движение России в направлении современных форм организации хозяйственной и общественной жизни возможно лишь при двух условиях:

– системной и солидарной организации процесса.

Принцип солидарности вовсе не означает тотального нивелирования всего и вся, как это происходит в рамках потребительской модели вестернизации. Напротив, он подразумевает учет интересов, запросов и традиций всех основных общественных групп при условии их готовности к цивилизованным компромиссам. Проект системной и солидарной вестернизации предъявит чрезвычайно высокие требования к государственно-политической организации страны; в настоящее время она этим требованиям категорически не соответствует.

 
КОММЕНТАРИИ К ЗАПИСИ:

А давайте определим смысл понятия "вестернизация", ибо условный Запад времен Петра и нынешние его проявления очевидно несколько различаются. И главное, не является образ Запада неким конструктом русской интеллигенции, мало связанным с реальностью?

Denis.davydov

историк
10.09.2013

Оставить свой комментарий

 
ЛУЧШИЕ СТАТЬИ РУБРИК