Образование

 
От Alma Mater – к Noverca: путь провинциального вуза Noverca (лат.) – мачеха автор: Андрей Чернышов
Мужская часть кафедры на демонстрации. Начало 80-х годов.

Когда речь заходит о провинциальных российских вузах, главным предметом обсуждения становится вопрос об их дальнейшей судьбе в связи с качеством образования, которое они в состоянии обеспечить сегодня основной массе студентов. Я думаю, что ответа на этот вопрос мы не получим, если не попытаемся разобраться с тем, что произошло за минувшие тридцать лет с вузовским образованием в провинции, а главное – с вузовской интеллигенцией, голос которой в общественном пространстве сегодня практически не слышен, по крайней мере – в Твери.

Колхозные забавы. 1978 год.
На раскопках в Торжке с П.Д.Малыгиным. Начало 80-х годов.

Судя по «живым» беседам с некоторыми авторами круга «Точки зрения», сорока-пятидесятилетние успешные предприниматели достаточно смутно представляют себе и тот уровень, с которого началось падение вузов около 1990 года, и причины этого падения (за исключением нищенской зарплаты преподавателей), и его глубину к настоящему моменту. Полагаю, что инсайдерский взгляд на этот процесс, сопровождаемый попыткой социологического анализа судьбы «вузовской интеллигенции», может представлять интерес для многих, занимавшихся в эти десятилетия по преимуществу вопросами развития личного бизнеса.

С Тверским государственным университетом я был связан на протяжении тридцати четырех лет. Пять лет (1975–1980) я учился на истфаке КГУ; двадцать девять лет (1980–2009) работал на том же истфаке (теперь – ТвГУ) на кафедре истории древнего мира и средних веков, из них четырнадцать лет – в должности заведующего кафедрой. Безусловно, в тверских вузах работают люди, которые видели и знают о них больше, чем я, но и свой уровень компетентности я считаю достаточным для некоторых существенных наблюдений и выводов.

Качество образования

Истфак был и остается небольшим по числу студентов факультетом; в 1980 году вместе со мной пятый курс закончили примерно 35 человек. На сегодняшний день примерно треть из моих однокурсников имеет докторские и кандидатские ученые степени, причем в подавляющем большинстве эти степени были получены в то время, когда их девальвации еще не произошло и критерии качества диссертаций были не чета нынешним.

Диссертации по таким узким специальностям, как, например, археология или медиевистика (история западноевропейского Средневековья), вообще принимались к защите в считанном числе ученых советов в СССР (в основном – в столицах), и соискателю из провинции приходилось пройти очень жесткий предварительный «фэйс-контроль», прежде чем быть допущенным в профессиональное сообщество на правах его младшего члена. Для провинциального вуза треть остепененных выпускников – очень высокий показатель; правда, по общей оценке наших преподавателей, и курс, на котором я учился, был лучшим за последние истфаковские полвека.

Несмотря на известную шутку о том, что истфак – единственный в университете факультет, на котором можно пять лет ничего не делать и, тем не менее, выйти оттуда культурным человеком, уровень вовлеченности в серьезные занятия наукой был среди моих приятелей (а это примерно полтора десятка человек) очень высок. Кто-то втягивался в них раньше, кто-то позже; для кого-то наука стала профессией, для других – осталась увлечением, но представления о том, что человек, направляющийся вечером в библиотеку, – неизлечимый ботан, в нашей среде не поощрялись. В целом то, чем мы занимались на истфаке на протяжении пяти студенческих лет, было нам в той или иной степени интересно. Профессиональный подход к делу проявился, например, в том, что уже к третьему курсу я понял, что ходить нужно на все лекции, а не только на те, которые нравятся.

Жизнь при этом мы вели достаточно веселую и вольную. Хотя основным «цветником» тогда считался факультет романо-германской филологии, на истфаке в то время было много красивых девушек, и это накладывало соответствующий отпечаток на студенческие компании – постоянное присутствие дам исключало тупое мужское пьянство и однообразный характер развлечений. Шестеро моих приятелей нашли своих жен на факультете, из них трое – на своем собственном курсе (к этим троим надо добавить и меня самого, так что итоговая цифра получается внушительной).

Перечислю, с каким профессиональным багажом я подошел к окончанию факультета (конечно, надо учитывать, что с третьего курса мой профессор занимался со мной в «штучном» режиме, и планка качества, соответственно, выставлялась весьма высокая):

– три научные публикации (очень высокий для провинциального вуза показатель);

– очень крепкий задел для диссертации в виде дипломной работы;

– пять европейских языков в режиме свободного чтения плюс совершенно необходимая при моей специальности (медиевистика) хорошая латынь;

– навык редактирования и подготовки к изданию чужих научных текстов (сборники, которые выпускала кафедра);

– профессиональный навык работы с большими объемами специальной литературы (в том числе – на языках);

– личные знакомства и благожелательное отношение в московской и ленинградской профессиональных тусовках;

– посещение «страны изучения» (в то время я занимался средневековой Хорватией и в 1979 году съездил в Югославию).

Все изложенное перечислено не с целью демонстрации личных достижений, а для того, чтобы показать, какого уровня профессиональной подготовки можно было в принципе достичь в Калинине 70-х годов (да, при благоприятном стечении обстоятельств) в двадцатитрехлетнем возрасте. По моей оценке, это «окно возможностей» (включающее в себя и личную мотивацию) сохранялось примерно до середины 90-х годов, после чего оно быстро захлопнулось, в первую очередь – по причине полного отсутствия материальных и бытовых предпосылок для занятий наукой в вузе.

Материальный аспект

Наиболее распространенным коэффициентом сравнения советской и нынешней российской зарплаты является 1:100. Если принять это соотношение, то в начале 80-х годов аспирантская стипендия в пересчете на нынешние деньги составляла порядка 7000 рублей, зарплата ассистента (нижняя ступень преподавательской иерархии) – около 13 000 рублей. Выше мы уже переходим на уровень вузовской элиты: доцент, кандидат наук – 30 с небольшим тысяч (при этом получить звание доцента было гораздо сложнее, чем защитить диссертацию; кандидат без доцентского звания получал примерно на 10 000 меньше); профессор, доктор, заведующий кафедрой – порядка 60 000 рублей.

Профессура при этом имела серьезные дополнительные льготы – в первую очередь по жилью. Квартиры они (особенно приезжие профессора) получали без очереди плюс имели право на дополнительную площадь сверх нормы (подразумевался отдельный кабинет). Главный рубеж материального благополучия, без сомнения, был связан с защитой диссертации – после защиты человек переходил, по советским меркам, в разряд «обеспеченных» и переставал жить, как говорят немцы, «из рук в рот».

Для тех, кому не хватало доходов по основному месту работы, существовали дополнительные виды заработка – репетиторство (сравнительно мало распространенное в то время по ряду причин, которые здесь вряд ли уместно обсуждать) и чтение лекций населению (например, по линии общества «Знание»), которое давало умелым людям очень приличный приварок к зарплате.

Тем, кто был менее озабочен деньгами, высокий уровень доходов давал возможность свободно организовывать семейный быт, например, ограничить работу одного из супругов половиной ставки и, соответственно, больше времени проводить с детьми. Весьма существенным было и то, что уровень доходов преподавателей (за исключением считанного числа элитных столичных вузов) был одинаковым по всей стране, и профессор КГУ расписывался в ведомости за ту же сумму, что и профессор Московского пединститута.

В целом все пересчитанные в сегодняшние рубли зарплаты и стипендии были существенно (в ряде случаев – в разы) выше нынешних. Традиционная структура доходов (основных и дополнительных) вузовских преподавателей приказала долго жить в начале 90-х в связи с быстрым обесцениванием рубля и отстающим ростом оплаты труда. Дополнительный удар по этой структуре был нанесен кризисом 1998 года, после которого размер вузовских зарплат в долларовом эквиваленте не восстанавливался на протяжении примерно десятилетия.

Я вспоминаю, как на одном из факультетских мероприятий конца 90-х один из наиболее высокооплачиваемых (теоретически) коллег под стопку водки сказал мне: «Вы не представляете себе, что это такое – приходить домой к пустому холодильнику и встречать взгляды жены и детей». Это я как раз представлял себе очень неплохо, поэтому на протяжении нескольких лет работал ночным сторожем на автостоянке и нередко на утренние лекции шел прямо с бессонного дежурства. Та часть людей, которая в этой ситуации рванулась из вузов в «бизнес», по преимуществу кончила плохо – как в переносном, так и в прямом смысле.

Идеологический пресс

Формально истфак считался при советской власти «идеологическим» факультетом, и «контроль над умами» должен был осуществляться достаточно жестко. Возможно, раньше так и было, но в 70-е и особенно 80-е годы этот контроль был уже слабым и в целом жить не мешал. Думаю, что здесь лучше привести несколько примеров из жизни, показывающих реальную степень контроля и идеологического давления в позднем СССР.

Начну с такого эпизода. С начала 80-х годов на истфаке Ленинградского университета начали проводить ежегодные так называемые «детские» конференции, на которые приглашали подающих надежды молодых медиевистов и антиковедов со всей страны, включая Москву. Я туда ездил на протяжении нескольких лет подряд, поскольку атмосфера – как дневных заседаний, так и вечерних тусовок – там была очень приятной и общение – интересным. Как-то раз мы с моим приятелем из МГУ поздно ночью возвращались в общежитие с очередных посиделок, и разговор зашел о летних студенческих практиках, которыми мы оба руководили. Я рассказал о наших этнографических практиках, связанных с программой изучения «глубины фольклорной памяти». Не вдаваясь в специальные детали, вряд ли интересные читателю, речь шла о том, насколько глубоко уходят воспоминания в отдельной семье, что именно помнят (в частности – о предках), и чем определяются глубина и объем семейной памяти (например, была ли семья под оккупацией в 1941–1944 годы). Выслушав всё это, мой собеседник буквально открыл рот от изумления и спросил: «А кто тебе всё это разрешает?» (поскольку понимал, до какой степени и проблематика, и методика работы не вяжется с тем, что ортодоксально понималось под «этнографией» в советское время). На что я ответил: «А я никого и не спрашиваю – делаю, что считаю нужным и интересным».

Безусловно, программа практики утверждалась на заседании кафедры, но никому из моих коллег, включая шефа, и в голову не пришло усмотреть в ней идеологическую диверсию. В то же время я абсолютно уверен в том, что в МГУ в начале 80-х попытка реализовать подобный замысел вызвала бы серьезный скандал с немалыми последствиями, что, собственно, и подтвердила реакция моего собеседника.

С вступлением в КПСС у меня было два эпизода, которые я сейчас изложу. Предварительно нужно заметить, что вступление в партию со студенческой скамьи было крайне затруднено и считалось большой привилегией. Первый из эпизодов имел место в начале 1980 года и был связан с моим предполагаемым поступлением в аспирантуру; аспирантских мест было мало, и партийность могла стать в этом деле существенным подспорьем. Поэтому за единственное место «кандидата в члены КПСС» началось типичное профессорское бодание между моим шефом и одним из его коллег, который продвигал свою кандидатуру. В итоге я сказал своему профессору, что аспирантура ценой членства в КПСС мне не нужна, и попросил его закрыть эту историю; в партию был принят «ничей», третий кандидат, и профессорские амбиции были, таким образом, обоюдно удовлетворены.

Второй эпизод имел место в андроповско-черненковский период: во время перерыва между лекциями ко мне подошел парторг факультета (моя бывшая однокурсница) со словами: «Ну, Андрей, подошла твоя очередь вступать в партию». Поскольку в то время все четыре кафедры находились в одном помещении, свидетелей оказалось много, и когда я ответил: «А кто меня в эту очередь ставил?», немая сцена получилась не хуже «ревизоровской». На этом мои отношения с КПСС закончились.

Забавный эпизод случился в 1982 году. Мне было поручено сделать на факультетском собрании доклад о Продовольственной программе, только что выдвинутой КПСС и лично Генеральным секретарем Л.И. Брежневым. Отвертеться от этого поручения, несмотря на все усилия, мне не удалось, и тогда я замыслил вот что: я построил доклад таким образом, что после пересказа очередного тезиса Программы снисходительно произносил: «Я думаю, что в этом можно согласиться с Леонидом Ильичом по тем-то и тем-то причинам». Один раз я набрался наглости настолько, что сказал: «А вот этот пункт Продовольственной программы вызывает определенные сомнения относительно возможности его реализации потому-то и потому-то». Половина публики хихикала в кулак, другая половина сидела с каменными лицами, но больше докладов о партийных инициативах мне делать не поручали.

В принципе, с рук сходили и более жесткие выходки. В 1984 году я поехал со студентами в колхоз в один из северных районов Калининской области. Через пару недель всех преподавателей – руководителей студенческих групп в количестве человек тридцати собрали в райцентре, и партийное руководство района устроило нам разнос. Второй секретарь райкома на протяжении получаса орал на нас с трибуны и угрожал карами небесными, если студенты не начнут нормально работать. При этом далеко не все в зале были молодыми людьми, не достигшими тридцатилетнего возраста, вроде меня, – присутствовали там и тридцати- и сорокалетние со званиями и степенями. Поняв, что старшие товарищи намерены молча утираться от слюней, летевших с трибуны, я встал и сказал: «Послушайте, кто вы такой и почему вы себе позволяете так с нами разговаривать?» После чего из оратора воздух вышел, как из надутого шарика, и собрание моментально закончилось. Несмотря на многочисленные предупреждения утиравшихся товарищей о том, что история эта для меня добром не кончится, никаких последствий она не имела.

Степень моего дистанцирования от происходивших в стране общественно-политических событий проявлялась и намного позже, например, совершенно мимо меня прошли события 1991-го и 1993 года. В начале 90-х я настолько больше читал по-немецки, чем по-русски, что, открыв русскую газету, я в нее с полминуты смотрел как баран, пока буквы не складывались в привычные слова. Выход из этой добровольной изоляции в вузовской среде происходил по-разному: у меня, например, он пришелся на конец 90-х, кто-то «выскочил» в большой мир на рубеже 80–90-х, но в любом случае это были точечные явления; основная часть вузовской публики до сих пор пребывает в состоянии отстраненности от общественно-политических событий как федерального, так и регионального уровня.

Выводы

Все написанное вполне может восприниматься читателем как личный мемуар. Если это так, и если этот мемуар вызывает интерес, уже и этого вполне достаточно. Я, однако, преследовал несколько иную цель, делясь с читателем этими воспоминаниями. Я хотел показать, что вузовская интеллигенция:

– в 70–80-х годах представляла собой полноценную корпорацию по следующим признакам: 1) высокий профессиональный уровень; 2) относительно высокий уровень доходов; 3) относительно высокая степень независимости от господствующей идеологии; 4) дистанцированность от актуальных общественно-политических процессов;

– в 90-х годах эта группа населения была намеренным образом уничтожена новым российским государством и, в немалой степени, «новым русским бизнесом». В принципе, понять логику этого своеобразного «геноцида» можно – и в Европе, и особенно в Америке университетские корпорации являются крайне неудобным для власти партнером. Во-первых, они, как правило, выступают в качестве оппозиции существующему режиму. Во-вторых, их готовность к сотрудничеству с властью во многом определяется готовностью власти принять выставляемые университетскими корпорациями условия. В-третьих, и это – главное, сила их воздействия на общественное мнение очень велика и в целом сравнима с мощью государственной пропаганды.

Понятно, что на протяжении минувших двадцати лет российской истории ни ельцинское, ни путинское государство не желали рисковать, вступая во взаимоотношения и договоренности с подобным партнером. Более того, я бы сказал, что это была единственная мощная полноценная корпорация в Советском Союзе, поскольку ни инженерия ВПК, ни представители академической науки, ни деятели так называемой «творческой интеллигенции» не соответствовали в полной мере признакам автономной корпорации. Соответственно, и основной удар за последние двадцать лет пришелся именно по этой группе; остальные «корпорации» испытали его на себе в гораздо меньшей степени.

Я бы сказал, что без успешного целенаправленного разгрома и унижения этой социальной группы вряд ли мы имели бы то, что имеем сегодня – общество без идеологии, нравственных критериев и репрезентативной элиты. Всё дело, однако, в том, что возрождение качественного высшего образования в стране невозможно без регенерации этой корпорации – хотя бы в том ее виде и обличье, которые она имела во времена позднего застоя. Даже обкомовские власти в конечном счете отказались в 70-е годы от планов полного выноса университетского кампуса в Эммаус и ограничились высылкой нескольких факультетов на Соминку. «Матерь питающую» превратили в «мачеху» уже другие люди и в другое время.

 
КОММЕНТАРИИ К ЗАПИСИ:
Нет комментариев

Оставить свой комментарий

 
ЛУЧШИЕ СТАТЬИ РУБРИК