Идеологический аудит

 
Чисто плотность: Россия и Европа автор: Андрей Чернышов

– Папа, а что такое чистоплотность?

– Ну, это, типа, когда чисто масса делится на чисто объем – и получается чисто плотность.

Новорусский анекдот

 

В России сложилась традиция частичного изоляционизма – минимально необходимые европейские заимствования в военной, технической и административной сферах сочетаются с агрессивным отстаиванием своей «самобытности» в прочих отношениях.

 

Вопрос о европейской или неевропейской природе российского общества остается актуальным на протяжении последних трехсот лет – начиная с реформ Петра Первого. В зависимости от ответа на этот, по преимуществу теоретический, (то есть умозрительный) вопрос выстраиваются и практические стратегии взаимоотношений и взаимодействия с нашими западными соседями, и так называемые «дорожные карты» российского пути в Европу. В общем виде за триста лет здесь оформились три позиции, которые кратко могут быть представлены так.

1.     Россия – неевропейская страна, поэтому процессы вестернизации для нее губительны. Казалось бы, из этой оценки логически должна следовать установка на изоляцию по отношению к Европе, но исторический опыт показал, что чистый изоляционизм грозит России военными поражениями и серьезными политическими потерями. В связи с этим в России сложилась традиция частичного изоляционизма – минимально необходимые европейские заимствования в военной, технической и административной сферах сочетаются с агрессивным отстаиванием своей «самобытности» в прочих отношениях. Этот тренд на протяжении трехсот лет был преобладающим в государственной политике, в равной степени характерным и для монархии Романовых, и для сталинско-брежневского Советского Союза.

2.     Россия – неевропейская страна, но скорейшим образом должна быть европеизирована. В наиболее наивном и девственном обличье эта установка проявилась в петровских реформах. Культурный шок от этих реформ был таким, что долгое время подобные эксперименты над страной не решался повторять никто. В более мягкой форме попытка подобных форсированных реформ, преследовавших в качестве основной цели именно «европеизацию» страны (а не прагматическое повышение ее конкурентоспособности в отношениях с Западом), была предпринята в девяностые годы минувшего века. Следует признать, что ее результаты, которые по прошествии двадцати лет уже можно оценивать, оказались столь же двусмысленными и не менее шокирующими, чем последствия реформ Петра. В целом эта позиция «тотальной принудительной вестернизации» является внутренне противоречивой и отторгается основной массой населения; в то же время эта стратегия «прорыва» использовалась государственной властью в тех случаях, когда штатный режим «ограниченной вестернизации» (см. пункт 1) по тем или иным причинам оказывался недостаточно эффективным.

3.     Россия – европейская страна, и реализации ее европейской сущности препятствуют в первую очередь традиции местной государственности. Эта точка зрения характерна прежде всего для российских либералов, которые с небольшими модификациями (дурные традиции объявлялись сначала монголо-татарскими, потом – советскими) воспроизводят ее на протяжении двух последних столетий. Наиболее свежее ее изложение представил в ходе своей президентской кампании Михаил Прохоров в 2012 году. С точки зрения Прохорова, насколько можно было судить по его публичным выступлениям, задача интеграции России в Европу имеет по преимуществу «менеджерский» характер, и при условии системных управленческих действий она может быть практически решена за несколько десятилетий. Здесь следует отметить, что наиболее радикальная часть либеральной публики позиционируется скорее по второму из перечисленных пунктов («втаскивание в Европу за волосы» с вытекающим «мы за ценой не постоим»), чем по более мягкому менеджерскому третьему.

Оценивая практическое значение каждого из трех вариантов осмысления перспектив отношений России с Европой (сегодня – с Западом в целом), следует сказать, что все они за минувшие триста лет отечественной истории в той или иной степени оказались дискредитированы, и их эффективность сегодня весьма проблематична. Что касается меня лично, то я, подобно Шарикову, склонен не согласиться с обоими, то есть всеми тремя сразу. В одном случае из трех (последнем) европейская сущность России, на мой взгляд, переоценивается, а в двух других случаях из более адекватной оценки ситуации делаются принципиально неверные выводы, регулярно заводящие страну в тупик.

Общий аршин

Несмотря на знаменитое высказывание Тютчева о неприложимости к России «общего аршина», такой аршин всё же существует; более того, с точки зрения историка он является основным при ответе на вопрос о европейской природе России. Этот «аршин» именуется «плотностью населения». Этот показатель является одним из важнейших, определяющих уровень развития общества, его технологический, военный и административный потенциал. Для примера скажу, что процесс урбанизации (градообразования) запускается только по достижении тем или иным историческим обществом критического показателя плотности населения. Плотность населения достаточно жестко определяет и преобладающий в обществе тип экономики; например, существует устойчивая корреляция между показателем плотности и кочевым либо оседлым образом жизни.

После этого небольшого введения рассмотрим несколько цифр.

В конце XX века средняя плотность населения земного шара в целом составляла примерно 40 человек\км2; сегодня – около 50. По наиболее развитым европейским странам этот показатель выглядит так:

Великобритания – 246 человек\км2

Германия – 229 человек\км2

Италия – 201 человек\км2

Франция – 116 человек\км2 (в связи с Францией нужно иметь в виду, что территория так называемого Центрального Массива, составляющая около одной пятой площади страны, еще сто лет назад изобиловала настоящими медвежьими углами).

По более близким географически к России странам Восточной Европы:

Чехия – 133 человека\км2

Польша – 123 человека\км2

Словакия – 110 человек\км2

Венгрия – 107 человек\км2

На сегодняшний день практически необходимый для «европейскости» показатель плотности населения определяется по этим данным в 100 человек\км2; исключением из этого правила являются скандинавские страны, вошедшие в Европу как ее полноценная часть с гораздо более низкой плотностью населения. Закономерность достаточно ясна – плотность населения постепенно снижается с запада на восток Европы; причиной этого являются изменения климатических и почвенных условий. Проецируя эту закономерность на все более восточные территории, мы вправе ожидать плотности населения в Украине и Белоруссии порядка 90–80 человек\км2, в западнорусских областях (Брянская, Смоленская) – 70–60 человек\км2, а в областях центральной России – около 50 человек\км2. Проверим обоснованность этого предположения. На самом деле цифры выглядят так:

Украина – 75,5 человека\км2

Белоруссия – 45,6 человека\км2

Нечерноземные области

Брянская область – 36 человек\км2

Ярославская область – 35,16 человека\км2

Смоленская область – 19,6 человека\км2

Тверская область – 15,9 человека\км2

Черноземные области

Краснодарский край – 70,64 человека\км2

Тульская область – 59,7 человека\км2

Липецкая область – 48,3 человека\км2

Пензенская область – 32 человека\км2

Средняя плотность населения европейской части России составляет 27 человек\км2; общий показатель плотности по стране с учетом Сибири и Дальнего Востока – 8,4 человека\км2.

Эти цифры заслуживают подробного комментария. Как мы видим, на бывшей государственной границе Советского Союза демографическая закономерность, отмеченная нами для Европы, перестает действовать, и из десяти позиций списка прогнозируемым величинам соответствуют только три (Краснодарский край, Тульская и Липецкая области плюс, с натяжкой,  – Украина). Почти в двух третьих нашей выборки показатели плотности оказались существенно ниже прогнозируемых, причем – кратно ниже.

Конечно, при анализе этих данных необходимо помнить о демографической катастрофе, постигшей Россию и СССР в 1914–1945 годах. По самым осторожным оценкам, учитывающим естественное снижение рождаемости в XX веке, без форс-мажорной убыли населения за это страшное тридцатилетие сегодня население страны было бы вдвое большим. Однако и при этом условии средняя плотность населения в европейской части России не превышала бы 60 человек\км2, а по стране в целом – 20 человек\км2; этот показатель уже вписывался бы в европейскую кривую общего плавного снижения плотности населения к востоку, но по-прежнему не достигал бы планки фейсконтроля членства в «клубе европейских стран» (100 человек\км2) даже при учете территории европейской России без Сибири и Дальнего Востока. Реальные же показатели плотности населения в европейской части страны сегодня ниже, чем в Европе конца Средневековья; по оценкам историков, около 1600 года средняя плотность европейского населения составляла 30–35 человек\км2. При этом Тверская область, в частности, уступает по интересующему нас показателю Европе не только 1600 года, но и более раннего времени; уже к 1500 году в европейских странах на квадратном километре жили в среднем более 20 человек – на четверть больше, чем на тверской земле сегодня.

В целом цифры показывают, что население европейской части России склонно смещаться к югу страны, создавая демографическую «дыру» в зоне Нечерноземья, географически и культурно наиболее близкой к Европе; псковские (плотность = 12 человек\км2), новгородские (11,5 человека\км2), смоленские и тверские земли на глазах превращаются в No Man's Land (ничейные территории), совершенно бесперспективные в плане евроинтеграции. Для сравнения: по Всероссийской  переписи 1897 года плотность населения в тогдашней Тверской губернии составляла 27,4 человека\км2 против нынешних 15,9.

Прогулки с топором

В чем заключается практическое отличие друг от друга обществ с порядковой разницей в плотности населения (200 против 20)? – Я хотел бы показать это на нескольких примерах, указывая в каждом случае в скобках показатель плотности населения как своеобразный «индекс европейскости». Для начала рассмотрим наиболее простой случай. Возьмем некоего лондонского Джона (246) и чамеровского или столбищенского Ваню (16), принявших схожие дозы горячительных напитков. Ваня выходит на прогулку по деревне, прихватив с собой топор или обрез, поскольку он знает, что до ближайшего полицейского - двадцать верст, а единственный формально дееспособный мужик в его родных Столбищах с утра до вечера пасет коз, оставляя более отяготительные занятия представительницам прекрасного пола.

Ментально близкий к Ване Джон тоже не прочь прогуляться по родному Челси с топором, но даже в его пьяном сознании твердо присутствует мысль о стоящих на каждом углу полисменах и наличии в этом Челси десятков относительно трезвых Джонов и Питов, которые обломают нашему герою рога так, что навсегда отобьют охоту к подобным прогулкам. В результате весьегонский Ваня рано или поздно попадает в тюрьму, а лондонский Джон пробирается, пошатываясь, домой вдоль стен и виновато говорит каждому встречному прохожему: «Сорри».

Если брать не столь разительное различие в индексах, то, по моим собственным наблюдениям, рядовой француз (116) при 99-процентной уверенности в грядущей безнаказанности без колебаний нарушит закон, в то время как далеко не каждый немец (229) сделает это даже при уверенности стопроцентной. Характерно, что, попадая в более «разреженную» среду, представители «плотных» наций моментально расслабляются и с лихвой компенсируют все свои вынужденные «сорри». Пивные вояжи бундеснемцев (229) в Прагу (современная Чехия – 133) времен железного занавеса давно стали легендой; от себя могу добавить в качестве свидетельства, что в конце семидесятых годов наиболее отвратительным поведением в Дубровнике (современная Хорватия – 81) отличались именно англичане (246).

Я хотел бы подчеркнуть, что в приведенном примере речь идет вовсе не о том, что условный Джон «культурнее» условного Вани. Схожие способы проведения досуга свидетельствуют о том, что большой разницы в культурном уровне между ними как раз нет. Речь идет о том, что в обществах с индексом 200 в целом выгоднее соблюдать закон, поскольку, нарушая его, ты задеваешь интересы слишком большого количества людей, и наказание следует неотвратимо. В обществах же с индексом 20 ситуация с законопослушанием далеко не такая однозначная, и бонусы, получаемые от криминального поведения, вполне могут перекрывать риски, связанные с угрозой наказания.

Семья и школа

Второе принципиальное отличие «плотных» обществ от «разреженных» заключается в том, что в первом случае социальные контакты индивида выходят далеко за рамки его семейной группы, а во втором случае – напротив, по преимуществу в этих рамках замыкаются. То, что обычно возвышенно именуется «семейными ценностями», на самом деле является свидетельством ограниченных связей и социальных обязательств человека за пределами узкого круга родственников, не превышающего по численности десятка-полутора человек. Если выражаться научным языком, в «плотных» обществах социализация подростка происходит по преимуществу вне семьи, и это совершенно оправданно, поскольку всю жизнь ему предстоит существовать в «большом обществе»; это подразумевает усвоение его правил и норм уже к 15–16-летнему возрасту. В «разреженных» же обществах внешнее давление социума на подростка недостаточно для его полноценной социализации; попросту говоря, здесь рядом не всегда находится взрослый, способный вовремя сделать замечание или, на худой конец, позвонить в полицию.

Разницу в результатах этих типов социализации я хотел бы проиллюстрировать простым примером. Представьте себе, что вы идете по неширокой улице ночного города, и навстречу вам двигается шумная группа подростков с бутылками пива в руках. Я думаю, что и в Твери (16) такая встреча, скорее всего, обойдется без серьезных последствий, но вряд ли она оставит у вас приятные ощущения. А вот в Безансоне (116) я в подобных ситуациях не раз и не два наблюдал следующую картину: увидев идущего навстречу взрослого, подростки моментально прекращают галдеть, расступаются в стороны по стенкам и пропускают его, после чего продолжают свое шумное шествие.

Весьма либеральное западное отношение к формальным семейным устоям (раннее отселение подростков от родителей, допущение однополых браков) связано с тем, что социальные функции семьи в Европе сильно купированы, и семья является в полном смысле слова сферой приватных отношений. Строгие дисциплинарные нормы поведения здесь, скорее, утверждаются школой, а не семьей; чтобы убедиться в этом, достаточно послушать воспоминания рядового француза о школьном детстве, а жесткость, если не жестокость, английских школ вообще стала притчей во языцех.

В итоге на Западе складывается представление об универсальных моральных нормах, в равной степени применимых и в семейных отношениях, и за пределами семьи. В России, напротив, существует двойная мораль – четкая и эффективная система норм в рамках семейных отношений и гораздо более расплывчатая и необязательная – применительно к внешнему кругу лиц. Совершенно очевидно, что такой подход к социальным отношениям и обязательствам исключает возможность возникновения того, что на Западе уже триста лет именуется «общественным договором»; в России нормы общественного поведения ориентированы в первую очередь на интересы конкретного домохозяйства, а не «большого общества» в целом.

«У немца на все струмент есть...»

Экономические особенности обществ с индексами 200 и 20 – тема отдельного большого разговора. Здесь я кратко остановлюсь только на одном из аспектов этой темы, имеющем прямое отношение к специфике социального поведения представителей «европейских» и «неевропейских» обществ.

Понятно, что при плотности населения 200 человек\км2 общество вынуждено в максимальной степени использовать все ресурсы, которыми оно располагает. Поскольку естественные природные ресурсы имеют ограниченный характер, «плотное» общество вынуждено вовлекать в экономические процессы фантомные виртуальные ресурсы вторичного свойства – отсюда и быстрый рост сферы обслуживания, так называемой «экономики свободного времени», слабо контролируемое развитие биржевых спекуляций. Крайне существенным при этом является то, что весь объем ресурсов – как первичных, так и вторичных – является объектом относительно свободной конкуренции, что резко повышает эффективность их использования.

Напротив, при плотности населения 20 человек\км2 общество вынуждено ограничиваться эксплуатацией естественных природных ресурсов, причем – далеко не в полном возможном объеме, а объектом конкуренции здесь является не весь объем используемых ресурсов, а лишь наиболее привлекательная его часть. Практически это означает, что заброшенные тверские поля будут и впредь зарастать борщевиком, а вот расположенный поблизости от зарастающих полей песчаный карьер вполне может стать поводом для криминальных разборок. По факту в подобной экономике более половины населения существует вне конкурентной среды; выводы относительно эффективности трудовой деятельности этой части населения я предоставляю читателю сделать самостоятельно. Собственно, кратный разрыв в показателях производительности труда между Россией и европейскими странами (в 4 раза) связан именно с этим обстоятельством, а не с врожденными трудолюбием немцев и леностью русских. Прямо говоря, отечественный работник не видит ни возможности, ни необходимости работать, как немец; в результате основная часть населения крайне настороженно относится к самому принципу тотальной конкуренции, вытесняя его в маргинальные сферы криминальной жизнедеятельности.

В этой статье мы рассмотрели три важнейшие составляющие социальной ткани, которые в значительной степени определяются показателем плотности населения:

– отношение к закону;

– формы социализации и способность к кооперативной деятельности;

– принципы экономического поведения.

По всем этим трем критериям Россия не является европейской страной и в обозримом будущем (время жизни наших детей и внуков) европейской страной не станет. Следует ли из этого, что мы обречены пребывать в некоем «второсортном» состоянии и страдать комплексом неполноценности? – Полагаю, что нет. 

 
КОММЕНТАРИИ К ЗАПИСИ:

Здравствуйте, уважаемый автор! Ознакомился с Вашей статьёй, интересные Вы сделали выводы, ранее о которых я не задумывался. А вот сразу на ум мне пришла схожая, как мне кажется, и по климату, и по плотности населения Канада (плотность в более, чем 2 раза ниже). Однако же, производительность труда и качество жизни там у них гораздо выше. Как это соотносится с Вашей теорией?
Спасибо.

Lev.dashevskiy

12.03.2014

Здравствуйте, уважаемый Лев!
Насчёт теории - наверное, сильно сказано. Будем называть это "некоторыми соображениями". Канада не является единственным примером такого рода; есть ещё и страны Скандинавии, которые также не соответствуют "европейскому критерию плотности", о чём в силу ограниченности объёма статьи пришлось лишь кратко упомянуть, хотя скандинавский случай заслуживает отдельного и подробного разговора.
Обратите внимание: интеграция стран Скандинавии в "Европу" имела, начиная с Тридцатилетней войны, по преимуществу силовой характер; т.е. Швеция и, в меньшей степени, Дания попросту заставили считаться с собой как с европейскими державами принудительным образом. У меня нет сомнений в том, что именно этот агрессивный вариант "проталкивания" в Европу намеревался осуществить и Пётр Первый, действуя по шведским прописям 60-70-летней давности. Почему эти прописи в случае с Россией сработали не вполне - отдельная тема.
Перенос европейских навыков "плотной жизни" в разреженное пространство Нового Света - вторая отдельная большая тема. В каком-то смысле столкновение этих навыков с реалиями фронтира является основной коллизией больших американских жанров, в частности - вестерна. Можно предположить, что в этих условиях дефицит плотности замещался компенсирующими механизмами, например: повышенной интенсивностью общественного контроля за поведением, акцентированием религиозной составляющей морали, гипертрофией сферы, которую можно обозначить как law, и которая придаёт такое своеобразие государственному устройству США.
В общем, Канада, Австралия и США, по всей видимости, должны под этим углом зрения включаться в ряд, который греки обозначили бы в качестве "эпифеноменов". Естественно, от этого они не становятся менее интересными.
С уважением,

Андрей Чернышов

Историк
27.03.2014

Оставить свой комментарий