Идеологический аудит

 
Видеотека «Россия» автор: Андрей Чернышов

Основные политические события минувшего года (протестное движение и реакция на него государственной власти) дают достаточный материал для размышлений в разных направлениях. Наибольший интерес у публики при этом по понятным причинам вызывают прогнозы дальнейшего развития ситуации в стране: ждет ли Россию очередная революция, насколько мирный характер она будет иметь, как далеко готова зайти власть в жестком подавлении протестных настроений, какова перспектива распространения этих настроений в российской провинции и так далее. Всё это, безусловно, важно, но при одном предварительном условии – что мы в целом верно понимаем суть происходящего и адекватно его описываем. 

 

В России за последние четверть века кардинально изменилась функция городов: до начала девяностых они были промышленными и образовательными центрами, сегодня они представляют собой центры извлечения и распределения различных видов рент.

 

На мой взгляд, сегодня в понимании и описании российской политической ситуации господствуют два мифа, каждый из которых представляет собой сложную смесь реальных обстоятельств и сознательно «наведенных» пропагандистских образов. Согласно либеральному мифу, протест является массовым, стихийным и демократическим по своим идеологическим основаниям движением; причины протеста усматриваются в коррумпированности (в общем смысле слова) политического режима и его несоответствии задачам, стоящим перед страной. В соответствии же с «вертикальным» мифом, оснований для массового недовольства властью нет, а протестное движение организовано врагами и недоброжелателями России, по преимуществу – внешними.

Что в этих мифах соответствует действительности? В первом случае – наличие в стране серьезных оснований для массового общественного недовольства; не перечисляя всех этих оснований, достаточно сказать, что, если власть будет и дальше проводить выборы так, как это было сделано в декабре 2011 года (выборы в Государственную Думу) или в октябре 2012 года (частный, но от этого не менее важный случай выборов в Городскую думу Твери), она рискует столкнуться с гораздо более сложными проблемами, чем те, которые она имеет сегодня; путь от разговоров о нелегитимности представительных органов разного уровня до стихийных, а потом – и организованных, кампаний гражданского неповиновения сегодня может быть пройден достаточно быстро. Судя по ряду признаков, в Кремле это достаточно хорошо понимают, хотя и не собираются делиться этим пониманием с «широкими кругами общественности».

Во втором, «вертикальном», мифе зерно истины содержится в сомнениях относительно стихийного и демократического характера протестного движения. Собственно, после очевидной ошибки власти с осенней «рокировкой»-2011 никто в антипутинском лагере особо и не скрывал активной подготовки к «горячей» зиме и «ранней» политической весне следующего года. Другой вопрос – о степени мифического участия пресловутого вашингтонского обкома в этой подготовке. Конечно, путинской пропаганде неудобно рассказывать о том, что главные вдохновители протестов пребывают вовсе не на Капитолийском холме, а в непосредственной близости от Кремля; признание этого обстоятельства поставило бы под вопрос степень контроля «национального лидера» над страной и сильно ударило бы по его рейтингам доверия.

Понятно, что для большой части населения оба мифа – и либеральный и «вертикальный» – вполне удобны в качестве сетки восприятия и оценки событий, происходящих в стране. Они просты по содержанию, лишены видимых противоречий и легко накладываются на ту или иную систему взглядов и предпочтений, существующую у человека априори. По сути, речь идет об ориентации на основной образ врага, сложившийся в индивидуальном сознании: если «враг» персонифицируется в чиновнике – усваивается либеральный миф, если в «коварной загранице» – вертикальный.

Сама по себе эта тема, как и вопрос о количественном соотношении этих типов среди российского населения, довольно любопытна, но прямого отношения к теме нашей статьи не имеет. Я полагаю, что аудитория «Точки зрения» состоит по преимуществу из самостоятельно мыслящих людей, поэтому основной интерес для нее представляет попытка расчистки понимания ситуации в стране от разнообразных идеологических шлаков – как либеральных, так и государственнических. При этом нам не обойтись без предыстории нынешнего политического кризиса, которая восходит к семидесятым годам прошлого века.

Россия – версия VHS

Не вызывает сомнения, что основной стихийной движущей силой так называемой «перестройки» было массовое стремление рядового советского человека «жить, как на Западе». Это стремление совершенно не учитывается сторонниками идеи перестройки как верхушечного заговора партийных и «кэгэбэшных» элит (например, Владимиром Буковским в «Московском процессе»), а именно оно, в конечном счете, разрушило политические планы Горбачева и в значительной степени определило политические и экономические контуры ельцинского десятилетия.

Образ «западной жизни» складывался в СССР по преимуществу на основе американской и европейской кинопродукции, попадавшей в страну – сначала – в весьма дозированном объеме и идеологически выдержанном качестве, а с конца семидесятых годов – благодаря распространению видеомагнитофонов и формата VHS – нарастающим и всё более мутным потоком. В связи с этим известный тезис о том, что СССР погубили две вещи – рок-музыка и компьютер – нуждается в серьезной корректировке в пользу кассеты VHS; рок слушали далеко не все, а массовое распространение персональных компьютеров относится уже к рубежу 80–90-х годов.

Образ «западной жизни» в киноверсии выглядел так: элегантная одежда, дорогие автомобили, ухоженная кожа лица, бесконечные посиделки в кафе, алкогольные напитки с романтическими названиями, секс без границ и общее ощущение недосягаемой «крутизны». Больницы в подобных фильмах показывали только в эпизодах с обязательным истошным воплем: «Мы его теряем!», а образовательные учреждения не показывали вовсе; как герои фильмов зарабатывали себе на существование, тоже, как правило, не уточнялось, если, конечно, речь не шла об обаятельных представителях криминального мира – в этих случаях «источники доходов», напротив, характеризовались подробно и наглядно.

Не думаю, что надо обстоятельно доказывать, что Россия девяностых-нулевых оказалась в значительной степени выстроена массовым сознанием (и подсознанием) по лекалам подобного рода кинопродукции. Ярким символом красивой жизни одно время стал «ужин со свечами и Амаретто», который в девяностые было принято предлагать в газетных объявлениях знакомств (свечами, видимо, предполагалось закусывать).

Со временем в ход пошел и вторичный продукт того же свойства, произведенный отечественными кустарями; в результате молчаливые жертвы фильмов о Майами-Бич и местных соляриев обрели способность к речи и начали разговаривать «без комплексов», используя лексику и интонации героев «Дома-2». Не откажу себе в удовольствии процитировать образчик такого рода речей, почерпнутый из диалога ведущей «Дома» с вновь прибывшей барышней, вскоре ставшей одной из главных «звезд» проекта.

– Расскажи, пожалуйста, о себе.

– Меня зовут Алена.

– А поподробнее.

– Ну, у меня есть грудь и попа.

Второй, не менее блестящий пример из того же источника – диалог ведущей с другой барышней на тему «отношений».

– Я хочу, чтобы отношения имели какую-то отдачу.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, это когда я говорю, а он – делает...

Ясно, что VHS-изация российской жизни была далеко не равномерной; ее темпы и объемы сильно различались в столице, провинции и сельской глубинке. Собственно, раскол страны по признаку ориентации на своеобразно понятые западные стандарты жизни сегодня налицо; может быть, он пока не столь глубок, как пропасть между европеизированной дворянской элитой и крестьянской массой в XIX веке, но уже имеет отчетливое политическое выражение. Политизация московской публики в этих условиях была неизбежной: вроде бы, всё налицо – и дорогая шуба, и свежая иномарка, и бар с напитками, и счет в банке, и даже благородные морщинки у глаз – свидетельство достойно прожитой жизни, а всё равно чего-то для полноты картинки не хватает. В итоге выяснилось, что не хватает «свободы», которая должна стать завершающим аксессуаром, своего рода последним штрихом в радующей глаз картине. Вопрос о совместимости свободы с шубой, виллой и прочим, равно как и вопрос о первичности свободы по отношению ко всему этому добру в рамках этого кинематографического менталитета, попросту не стоит – речь идет всего лишь о завершенности кадра, репрезентирующего человеческую жизнь. Кстати, именно эстетический характер отторжения власти очень заметен в так называемой «креативной» составляющей московского протестного движения; власть ненавистна прежде всего тем, что она «портит картинку», а атрибутика протеста (ленты, слоганы, флэшмобы) эту картинку, напротив, с точки зрения VHS-сознания оптимизирует.

Судьба городов

Вся эта деятельность, отчасти схожая с примериванием папуасом невесть откуда добытого шелкового цилиндра, могла бы быть забавной, если бы она не наложилась на глубокие экономические перемены, восходящие примерно к тому же времени, что и распространение VHS-идеологии на просторах СССР. С семидесятых годов начинается постепенный и всё ускоряющийся процесс перехода от одного типа экономики к другому – от закрытой (автаркичной) экономики производящего типа к открытой экономике, в основании которой лежат разные типы рентных доходов. Причины этого перехода первоначально были связаны со всё возрастающим технологическим отставанием Советского Союза от Запада; логика холодной войны заставляла искать новые источники ресурсов. В этом смысле углеводороды давали, казалось, оптимальное сочетание источников твердой валюты и механизмов политического шантажа (то, что сегодня горделиво именуется «энергетической державой»).

Первоначально рентная экономика рассматривалась в качестве придатка к советскому военно-промышленному комплексу и развивалась в общей логике «холодной войны», однако довольно быстро положение стало меняться, и углеводородная рента превратилась в определяющий фактор экономической и политической организации страны. Это подразумевало ряд важных перемен, произошедших на протяжении последней четверти века.

Во-первых, рентные доходы перестали направляться на нужды ВПК, что подразумевало окончание «холодной войны», уход СССР из Восточной Европы и распад Советского Союза. Поражение СССР в «холодной войне» стало ценой, которую пришлось заплатить за возможность вывести основную часть природной ренты на «внутренний рынок».

Во-вторых, общий рентный тип экономики подразумевал ориентацию основных сфер производства на нормы прибыли, связанные с извлечением природной ренты. Поскольку в области промышленного производства такие показатели доходности не могли быть достигнуты по определению, это означало быстрое свертывание промышленного сектора экономики; а если называть вещи своими именами – обвальную деиндустриализацию страны.

В третьих, наряду с основной разновидностью ренты – природной, возникли дополнительные или факультативные виды рент, в частности – криминальная и административная, составившие основание того, что не совсем точно именуется «коррупцией». Привычное слово «коррупция» в данном случае, скорее, затемняет суть дела, поскольку практически речь идет о попытках широких групп населения, не допущенных к непосредственному разделу нефтегазового пирога, вписаться в рентный тип экономики.

В-четвертых, замещение производящей экономики рентной подразумевало полную деидеологизацию общественных отношений – столь же обвальную по темпам, как и процесс деиндустриализации. Теоретически рентные доходы могли бы распределяться в обществе и по уравнительным (т.е. идеологизированным) нормам, однако в деклассированном и люмпенизированном социуме эта идея вряд ли реализуема. Уравнительные идеологии всегда основываются на представлении о функциональной ценности каждой из составляющих общество групп; рентный же тип экономики ранжирует эти группы по единственному критерию – наличию или отсутствию доступа к волшебному источнику изобилия.

И, наконец, последнее – в России за последние четверть века кардинально изменилась функция городов: до начала девяностых они были промышленными и образовательными центрами, сегодня они представляют собой центры извлечения и распределения различных видов рент. Проиллюстрировать последствия этих перемен проще всего на наглядном примере Твери.

Качество населения. В 60–80-е годы население Калинина состояло из двух основных групп – промышленного пролетариата (нередко во втором, третьем и более поколениях) и очень приличной по качеству технической и гуманитарной интеллигенции. Достаточно упомянуть, что число научных школ и исследовательских центров союзного значения исчислялось в городе десятками. Нельзя сказать, что пролетарии и интеллигенты питали друг к другу сильное расположение, но, по крайней мере, сомнений в общественной полезности обеих групп населения ни у кого не возникало.

Сегодня обе эти группы оттеснены на периферию городской жизни, и основными персонажами городских улиц стали барышни из условной Максатихи и горячие парни с гор. Дело здесь, конечно, не в Максатихе, и не в горах, а в том, что функциональная необходимость пребывания их здесь и сейчас, на мой взгляд, не всегда ясна самим парням и барышням, не говоря уже об окружающих. Итог налицо: за двадцать пять лет «рентного» существования Твери немалая часть ее населения приобрела случайный, и, если уж договаривать до конца, паразитический характер.

Городская среда. Не буду приводить всем известные цифры о степени износа жилого фонда и городских коммуникаций. Наиболее яркой иллюстрацией общей деградации городской среды обитания является всё возрастающее пристрастие российских горожан к дорогим автомобилям, на приобретение которых нередко тратятся последние средства. На Западе в связи с этим нередко представляют россиян дикарями с дешевыми понтами, которые из последних сил пытаются «столбить» высокие уровни потребления. На самом деле дорогой автомобиль в современном российском городе – это единственный способ обеспечить человеку относительный комфорт в объеме пары-тройки кубических метров своеобразной раковины, в которой он укрывается от агрессивной, грязной и в целом унизительной городской среды.

В связи с состоянием городской инфраструктуры в «рентной» России остается не то что нерешенным, а даже не поставленным главный вопрос – кто и как будет содержать (не говоря уже – благоустраивать) современные российские города? В советское время этим занималось государство вместе с крупными промышленными предприятиями, расположенными в городах; сегодня эти предприятия или приказали долго жить (как «Химволокно»), или балансируют на грани выживания (как вагонзавод), а государство, как выяснилось, вовсе не намерено тратить значительную часть своих рентных доходов на решение городских проблем.

Да, часть государственных программ – медицинских, образовательных, по аварийному и ветхому жилью – имеет в качестве адресата российские города, но к принципиальному решению вопроса – либо государство берет города на содержание, либо оно предоставляет им реальное самоуправление и полноценные источники доходов – эти программы никакого отношения не имеют. Беда в данном случае заключается не в «вертикали» власти как таковой, а в том, что эта вертикаль выстроена таким, мягко говоря, «бюджетным» образом, который подразумевает неотвратимую деградацию большинства российских городов даже в их нынешнем свернутом качестве рентных распределителей.

Возвращаясь к теме городского протестного движения, я хотел бы сказать, что, вопреки распространенному мнению, у российской власти нет серьезных проблем с горожанами, даже «рассерженными», зато у нее есть очень серьезные проблемы с городами как ключевым элементом сложившейся в стране экономической модели. Фрагментарный процесс вестернизации России, наложившийся на экспансию экономики рентного типа, попросту убивает русские города, а вместе с ними – русскую культуру и элементы цивилизованной жизни, накапливавшиеся в них веками. Неотвратимость этой перспективы подразумевает принятие серьезных политических решений, свободных от стереотипов видеотеки под названием «Россия».

 
КОММЕНТАРИИ К ЗАПИСИ:
Нет комментариев

Оставить свой комментарий