Идеологический аудит

 
Колониальная империя: новый смысл автор: Андрей Чернышов
В связи с отстранением от должности мэра Москвы в российских СМИ вновь, уже в который раз, зазвучала тема «феодальной» организации власти в Российском государстве. В частности, претендующая на солидность и определенный интеллектуальный уровень газета «Ведомости» в самые горячие дни московского кризиса опубликовала передовицу, полностью написанную под углом зрения «феодальной России». Прекрасно понимая, что многознание и даже элементарная степень просвещенности не являются обязательными атрибутами журналистской профессии, я всё же, как человек, основную часть жизни занимавшийся историей европейского Средневековья, хотел бы внести некоторые уточнения в эту расхожую оценку, одновременно несправедливую по отношению к феодализму и вредную по отношению к современной России в плане понимания ее особенностей.
 
При феодализме причины занятия человеком определенной властной позиции были понятны не только нескольким десяткам человек из тех, что «и в списке, и в теме, и в доле», но и последнему мужику, вылезающему из своей лесной избушки на несколько дней в году.
 

На мой взгляд, оценка нынешней организации власти в стране как «феодальной» является неоправданным комплиментом этой самой организации, основанным на ряде чисто внешних сходств, нуждающихся в каждом случае в серьезной проверке.

Таковых сходств, собственно, может быть выделено три:

1. Рентный характер экономики

2. Наличие жесткой иерархической организации власти

3. Личный характер власти

Вряд ли авторы газетных передовиц в состоянии четко сформулировать все эти три пункта, но, указывая на «феодальность» нынешних российских порядков, они, без сомнения, имеют в виду что-то подобное.

Сходство по первому пункту оказывается чисто внешним: земельная рента (при феодализме) подразумевает наличие на территории достаточно трудоспособного (т.е. здорового и трезвого) населения, причем плотность населения должна достигать определенной критической величины, позволяющей эффективную обработку земли. При получении же природной ренты здоровое и трезвое население является безусловной помехой, поскольку рано или поздно, пребывая в трезвом рассудке, оно потребует своей доли в распределении природной ренты.

Именно с этой ситуацией, которую, судя по всему, предпочли не обострять, столкнулись правители арабских нефтедобывающих эмиратов в силу некоторых бытовых особенностей ислама. Неравномерность распределения населения по территории при взимании природной ренты также не имеет никакого значения; более того, огромные различия в плотности населения изначально запрограммированы в этой экономической модели, поскольку жители втягиваются в немногочисленные центры распределения и утилизации природной ренты, действующие наподобие гигантских воронок.

Второй и третий пункты, касающиеся организации власти, имеет смысл рассмотреть в совокупности. Для начала скажу, что в основе того, что принято называть «феодализмом», лежит абсолютная прозрачность ресурсной базы властвования. Короче говоря, при феодализме причины занятия человеком определенной властной позиции были понятны не только нескольким десяткам человек из тех, что «и в списке, и в теме, и в доле», но и последнему мужику, вылезающему из своей лесной избушки на несколько дней в году. Прозрачность ресурсной базы властвования определялась тем, что единственным источником власти было землевладение; в эпоху господства банковского счета феодализм стал невозможен по определению.

Важнейшим принципом организации феодальной власти было дробление ресурсной базы властвования до максимально допустимого уровня (чем дополнительно обеспечивались ее прозрачность и эффективность рентных практик на низовом уровне). Скажем, во Франции, где почвы и климат позволяли содержать вооруженного рыцаря и его отряд с 10–20 крестьянских дворов, крупные деревни часто разделялись на владения нескольких феодалов. Тем самым к получению земельной ренты допускалось максимально возможное число соискателей.

Если принять условное разделение представителей современного чиновничества на «людей резюме» (не связывающих себя с госслужбой безальтернативным образом) и «людей карьеры» (не видящих для себя альтернативы госслужбе), то все средневековое рыцарство по человеческому типу однозначно должно быть отнесено к «людям резюме» – феодалы свободно переходили от службы одному сеньору к службе другому, и качественный послужной список играл в основном более весомую роль, чем безусловная личная преданность одному господину, предполагающая, скажем так, некоторую степень моральной гибкости, которая превышала общепринятые (и – весьма строгие) нормы.

Наконец, чтобы скорректировать превратные представления о жесткости феодальной «вертикали власти», скажу, что все важнейшие государственно-политические решения в Средневековье принимались коллегиально – органом, который можно условно назвать баронским Советом при короле. Только такой способ принятия решений обеспечивал коллективную ответственность за их выполнение. Именно таким образом задумывались и реализовывались самые безумные предприятия Средневековья, например, первый Крестовый поход, закончившийся взятием Иерусалима. Попросту говоря, инициаторам затеи нужно было добиться, чтобы все сказали: «Да», но после того как это «да» было произнесено, изменение принятого решения было невозможно ни на коллективном, ни на индивидуальном уровне.

Последним заслуживающим упоминания в небольшой статье элементом властной организации феодального общества является постоянный мониторинг реального потенциала людей, облеченных значительной властью, со стороны всех участников процесса. Этот мониторинг осуществлялся примерно в такой логике: «Мы знаем, что у себя в Париже ты – король. Но до Парижа далеко, и нам на него наплевать. А вот докажи, что ты не только по титулу, но и по факту король у нас в Тулузе, и не вчера, а сегодня». Конечно, это была опасная игра, в которой можно было потерять всё вплоть до головы, но только этой игрой обеспечивалась консолидированность военно-политического ресурса на больших территориях; в противном случае он быстро превращался в фикцию.

Короче говоря, «феодализм» – это сложная политическая игра, требующая от основных игроков высокого профессионализма; одновременно правила этой игры в целом были понятны широким слоям населения, и в той или иной степени эти широкие слои (в первую очередь – горожане) в меру своего разумения в этой игре участвовали. По характеру сочетания навыков сложного политического маневрирования элит и достаточно высокого уровня вовлеченности населения в политический процесс (местный патриотизм, участие в военных акциях, с XIII–XIV вв. во многих странах – вотирование налогов) «феодализм» как политический порядок в своем зрелом виде ничем не уступал Древнему Риму на рубеже республики и империи, который до сих пор считается эталонным образцом сложной и динамичной политической системы.

Ясно, что ни по одному из перечисленных элементов современная российская ситуация с «феодальным порядком» сопоставлена быть не может. В качестве резюмирующего наблюдения достаточно сказать, что в России отсутствуют как профессиональные политические элиты (о чем свидетельствует хотя бы последовательное сворачивание электоральных процедур в течение последнего десятилетия), так и минимальная степень вовлеченности населения в то, что у нас именуется политическим процессом. На возможное возражение, что, дескать, феодальные параллели прослеживаются сегодня в России не с феодализмом «вообще», а именно с феодализмом русским, отвечу, во-первых, что не факт, что таковой вообще имел место, а во-вторых, если в России на протяжении веков воспроизводится одна и та же политическая конструкция, где основания для того, чтобы считать ее именно «феодальной»?

Какую же организацию власти мы имеем в современной России? Ответ на этот вопрос не так сложен, как кажется. Но не сложен при одном условии – если мы отвлечемся от всех негативных эмоций и партийных лозунгов, связанных с этим ответом, и дадим его без гнева и пристрастия: система управления в современной России является функционально-колониальной, оставаясь при этом имперской – идеологически. Полагаю, здесь есть над чем задуматься всем чистосердечным защитникам империи.

Колониальная система управления вовсе не подразумевает присутствия на условных плантациях человека в пробковом шлеме со стеком подмышкой. Ее суть – не во внешних атрибутах, а в принципиальном разделении населения и ресурсов территории по критерию их значимости в рамках экономики рентного типа.

Несколько примеров на эту тему. Известно, что на островах Карибского моря испанские колонизаторы первоначально пытались использовать для работы на плантациях сахарного тростника местное индейское население. Однако смертность среди индейцев в условиях непосильного труда, скученного поселения в бараках и просто утраты жизненного тонуса оказалась настолько велика, что уже с XVI века на острова начался массовый завоз чернокожих рабов из Африки, оказавшихся более выносливыми и жизнеспособными.

В тех районах Америки, где преобладали степные территории (прерии – на Севере, пампа – в Аргентине), местные индейские племена были истреблены колонизаторами, организовывавшими скотоводческие хозяйства, практически полностью, в отличие от лесных зон, сохранивших более значительную долю аборигенного населения.

Пример более мягкий. Известно, что англичане в своих колониях, как правило, поощряли так называемый трайбализм (от tribe – племя, tribal – племенной) – т.е. сохранение племенной организации аборигенного общества и местного самоуправления. По существу это означало консервацию традиций локальных межплеменных столкновений и войн, сопровождавшихся эксцессами локального геноцида и работорговли. Таким образом, трайбализм позволял оптимизировать численность населения колоний без использования практик карательных походов и войн с местным населением, которые в XX веке рассматривались уже как выходящие за рамки цивилизованности.

Таким образом, колониальный тип управления (если не брать во внимание крайние случаи вроде поголовного истребления индейцев в прериях и пампе) подразумевает отсутствие референтной связи между экономическим статусом территории и качеством жизни населяющих ее людей. Кстати, не следует думать, что отсутствие этой связи во всех случаях работает в ущерб населению колонии или псевдоколонии. Двухлетний опыт переживания Россией мирового финансово-экономического кризиса свидетельствует о том, что возможна и обратная ситуация, при которой компенсационные действия власти до какой-то степени нивелируют неблагоприятную экономическую конъюнктуру.

С учетом того, что колониальная система управления игнорирует необходимость согласования текущего состояния экономики с качеством жизни основной массы населения, нетрудно определить основные черты этого административно-политического порядка:

– обратная связь с населением не является для него существенной;

– управление имеет корпоративный характер;

– в зрелой колониальной системе управления эта корпоративность превращается в кастовость;

– крайняя неразвитость общественной самоорганизации компенсируется четкой иерархической организацией сферы управления.

Собственно, даже этот неполный перечень составляет вполне рельефный портрет того, что у нас сегодня принято называть «управленческой вертикалью».

Меньше всего я хотел бы быть понятым в духе теории некоего «антироссийского заговора», согласно которой какие-то злые силы поработили Россию и эксплуатируют ее в качестве колонии. На самом деле всё, видимо, обстоит гораздо сложнее. Страна находится в процессе, если можно так сказать, «самоколонизации», который, конечно же, начался не двадцать лет назад, а гораздо раньше. Значительные элементы рентной колониальной экономики и соответствующих форм управления прослеживаются уже в т.н. «эпоху застоя», что говорит о сравнительной автономии колониального тренда от смены форм собственности, идеологии и государственного строя.

Суть происходящего, по всей видимости, заключается в том, что общества с сильной имперской традицией с трудом воспроизводят элементарную социальную прагматику, связанную с предпочтением личного и семейного – общественному, близкого – далекому, сегодняшнего – вчерашнему и т.п. Империя есть форма организации общества и государства, редуцирующая естественный характер социальных практик и соотносящая эти практики с неким набором сверхценностей (сакральная миссия, идея превосходства, цивилизаторский пафос и т.д.). Именно поэтому слабые или ослабевающие империи не имеют иммунитета по отношению к патологиям вроде процесса «самоколонизации», превращающей современную Россию в подобие монеты, на аверсе которой написано гордое слово «IMPERIA», а на реверсе – унизительное «COLONIA». 

 
КОММЕНТАРИИ К ЗАПИСИ:
Нет комментариев

Оставить свой комментарий

 
ЛУЧШИЕ СТАТЬИ РУБРИК