Точка зрения

 
За что я готов умереть автор: Павел Парамонов
«Я думаю, долго думаю и ничего не могу еще придумать. И сколько бы я не думал и куда бы ни разбрасывались мои мысли, для меня ясно, что в моих желаниях нет чего-то главного, чего-то очень важного. В моем пристрастии к науке, в моем желании жить, в этом сиденье на чужой кровати и в стремлении познать самого себя, во всех мыслях, чувствах и понятиях, какие я составляю обо всем, нет чего-то общего, что связывало бы всё это в одно целое. Каждое чувство и каждая мысль живут во мне особняком, и во всех моих суждениях о науке, театре, литературе, учениках и во всех картинках, которые рисует мое воображение, даже самый искусный аналитик не найдет того, что называется общей идеей, или богом живого человека».
(А.П. Чехов. «Скучная история», 1889 г.)
 
Интеллектуальный и культурный прогресс состоит из замены одной парадигмы, которая перестала находить объяснения новым или вновь открытым фактам, иной парадигмой, которая более удовлетворительно толкует эти факты.
 

Из письма моему младшему сыну:

Иван, тебе скоро исполнится 5 лет, и, как говорят, твой внутренний мир, твои жизненные установки и правила уже сформированы и останутся на всю жизнь. Когда я смотрю на тебя, мой дорогой мальчик, в это абсолютно не верится, настолько ты иногда беззаботен, весел и безмерно счастлив, а иногда угрюм, ревешь как белуга и совершенно непослушен. Контрастная смена настроений, присущая всем детям, казалось бы, исключает наличие внутренних рамок и стандартов, однако же уже сейчас виден нрав, который будет твоим и только твоим на всю жизнь. 

Мучаясь ночами от идиотских изматывающих вопросов «зачем?» и «почему?», «где мой путь?», «что делать?», я со страхом думаю, что чего-то недодаю тебе, чего-то, что позволит тебе быть в большем ладу с этим миром, чем это получается у твоего отца. Я хочу сказать тебе, кто мы, куда идем, и ради чего имеет смысл дышать, потому что любая жизнь – это огромная ответственность перед собой. На каждом человеке, семье, народе лежит тяжелый крест ответственности за свой путь. Миссия невыполнима. Она практически невыполнима, но внутри я твердо знаю, что справлюсь. У каждого своя Голгофа. Держи свое сердце открытым и помни, как говорил Гете, «в жизни важна жизнь, а не ее результат».


Кризис современного мира

Я человек начала XXI века, воспитан советской школой, которая всегда утверждала свою отличность от других, как исторических, так и современных ей. Она подчеркивала нашу особенность через якобы исключительную идею справедливого устройства мира, которая является глобальной идеей будущего. Идеи христианства, ислама или буддизма признавались устаревшими, не отвечающими актуальности и, следовательно, обреченными на забвение. Я действительно думал, что мы особенные, точнее, что нам несказанно повезло, а вот американским или бразильским детям можно только посочувствовать. У меня была большая идея, а у них не было. 

Но – всё течет, всё меняется, и не успели мы и глазом моргнуть, как коммунистический образ начал растворятся. И тут выяснилось, по утверждениям большинства, что мы живем в варварской стране без будущего. А есть цивилизация – там, за бугром. Чистота, демократия, улыбки. Мы туда съездили – действительно так, как говорят, без обмана. Чистота, демократия, улыбки. Одним словом, цивилизация. «Интеллектуальный и культурный прогресс состоит из замены одной парадигмы, которая перестала находить объяснения новым или вновь открытым фактам, иной парадигмой, которая более удовлетворительно толкует эти факты. Чтобы быть принятой как парадигма, теория должна казаться лучшей, чем ее конкуренты, но ей не нужно – и на самом деле она никогда этого не делает – объяснять все факты, с которыми она может столкнуться».

Идея цивилизации была разработана французскими философами XVIII века как противопоставление концепции «варварства». Цивилизованное общество отличается от примитивного тем, что оно оседлое, городское и грамотное. Быть цивилизованным хорошо, а нецивилизованным – плохо. Концепция цивилизации установила стандарты, по которым судят об обществах, и в течение девятнадцатого столетия Европа потратила немало интеллектуальных, дипломатических и политических усилий для того, чтобы разработать критерии, по которым о неевропейских обществах можно было судить как о достаточно «цивилизованных», чтобы принять их в качестве членов международной системы, в которой доминировала Европа. 

Но в то же самое время говорилось о цивилизациях во множественном числе. Это означало «отказ от определения цивилизации как одного из идеалов или единственного идеала» и отход от предпосылки, будто есть единый стандарт того, что можно считать цивилизованным, «ограниченным – несколькими привилегированными народами или группами, «элитой» человечества». Вместо этого появлялось много цивилизаций, каждая из которых была цивилизованна по-своему. И то, что мы сейчас определяем как цивилизованные страны, не отрицает наличия других, по-другому цивилизованных, стран или народов. Короче говоря, понятие «цивилизация» утратило свойства ярлыка, и одна из множества цивилизаций может на самом деле быть довольно нецивилизованной в западноевропейском смысле этого слова.

До 1991 года мы жили в советской цивилизации, хотя такое словосочетание не было принято. Эта цивилизация покрывала огромную территорию и оказывала влияние на сотни миллионов людей. Считалось, что идейная коммунистическая экспансия будет продолжаться по всему миру и в результате охватит всё человечество. Мы всегда были глобалистами. Нам было наплевать на историю арабов, индусов, китайцев, так как мы исходили из некоего равенства мироощущения каждого человека, живущего на Земле. 

Нам было необходимо только донести нашу здравую и «правильную» идею до него, при случае помочь танками или деньгами, и всё. Однако у человечества как такового нет никакой цели, никакой идеи, никакого плана, как нет цели у вида бабочек или орхидей. Почему-то никто не предполагает относительно тысячелетнего дуба, что вот сейчас-то он и начнет развиваться, но Индия – неважно, какова история ее цивилизации – непременно должна была, догнав, встать вровень или, наоборот, дождаться нас и следовать единым с нами курсом. Слепая уверенность в собственной правоте не позволяла осознать, что у каждой цивилизации «собственная идея, собственные страсти, собственные жизнь, воля, чувствования и собственная смерть».

Мы восприняли крах советской системы как избавление, нас закружило в вихре демократических перемен и как манной небесной накрыло западной либеральной идеей. Но самое удивительное другое. Даже будучи до мозга костей советскими, активными антагонистами капиталистической системы, имея за спиной Киевскую Русь, православие и территорию, простирающуюся до Японии, мы во многом всегда соотносили себя с западной цивилизацией, то есть считали себя европейцами. Для этого у нас были основания. 

Петр Великий был первым настоящим западофилом, срезая бороды, строя немецкие слободы и современный флот, посылая молодежь на учебу на Запад, он коренным образом реформировал и расширил систему налогообложения, а также, к концу своего царствования, реорганизовал структуру правительства. Твердо решив сделать Россию не только европейской державой, но и значимой силой в Европе, он покинул Москву, основал новую столицу – Санкт-Петербург и начал большую Северную войну против Швеции, чтобы сделать Россию господствующей силой на Балтике и занять свое место в Европе. Владимир Ленин искусно имплантировал немецкую теорию Маркса, не воспринятую в такой форме больше ни в одной европейской стране, в российскую жизнь, заставив страну модернизироваться через кровь и смерть. 90-е годы прошлого века стали еще одной активной попыткой привить нам западноевропейские ценности. Как в свое время мы были уверенны в победе социализма во всем мире, теперь было принято решение о победе западной мысли.

Но что мы понимаем в западной идее? Насколько либеральная демократия является для нас внутренней потребностью? Как соотносится Зальцбург и Кемерово? Какова душа Москвы и чем дышит Нью-Йорк? Нет ли здесь жесткого противоречия, и не является ли прямая копия мертворожденной? И как быть с таким понятием, как культура? Немецкие мыслители XIX века провели четкую грань между понятиями «цивилизация», которое включало в себя технику, технологию и материальные факторы, и «культура», которое подразумевало ценности, идеалы и высшие интеллектуальные, художественные и моральные качества общества. «Все великие конфликты мировоззрения, политики, искусства, науки, чувства стоят под знаком одного противопоставления: культуры и цивилизации». 

Что такое цивилизованная политика будущего в противоположность культурной политики прошлого? У всякой культуры своя собственная цивилизация. Впервые два этих слова, которым приходилось доныне обозначать неопределенное различие этического характера, понимаются в периодическом смысле как выражения строгого и необходимого органического следования друг за другом. Цивилизация – это неизбежная судьба культуры… Цивилизации – это наиболее крайние и наиболее искусственные состояния, на которые только способен человек высшего рода. Они являются итогом; они следуют за становлением как ставшее, за жизнью – как смерть, за развитием – как оцепенелость, за деревней и душевным ребячеством, которые обнаруживают дорический и готический стили, – как духовная старость и каменный и окаменевающий город. Они представляют собой неотвратимый конец, однако с внутренней необходимостью к этому концу приходят вновь и вновь.

Исходя из этого, становятся понятны римляне как преемники греков. Лишь так на позднюю античность проливается свет, который выдает ее глубочайшие тайны, что римляне были варварами, которые не предшествовали великому взлету, но его замыкали. Бездушные, бесфилософные, лишенные искусства, расовые до зверства, нацеленные на реальные успехи любой ценой, они стоят между греческой культурой и ничто. Их ориентированная исключительно на практическое сила воображения (создав священное право, регулировавшее отношения между богами и людьми как между частными лицами, они не создали ни одного чисто римского сказания о богах) – это черта, которой вообще невозможно встретить в Афинах. Греческая душа – это культура, римский интеллект –цивилизация.

И это справедливо не только для античности. Этот тип сильных духом, совершенно неметафизических людей возникает вновь и вновь. В их руках находятся духовные и материальные судьбы всякого позднего времени. Они осуществили вавилонский, египетский, индийский, китайский, римский империализм.

Переход от культуры к цивилизации происходит в античности в IV в., на Западе – в XIX в. Начиная с этого времени великие духовные решения уже не адресуются, как это было во времена орфического движения и Реформации «всему миру», в котором, в конечном счете, ни одна деревня не может быть названа не имеющей совершенно никакого значения, но трем или четырем всосавшим в себя все содержание истории мировым столицам, рядом с которыми весь прочий ландшафт данной культуры снижается до уровня провинции, обязанной, со своей стороны, теперь лишь питать мировые столицы своими остатками высшего человечества. Мировая столица и провинция – с этими базовыми понятиями всякой цивилизации появляется совершенно новая проблема исторической формы. Вместо мира – город, точка, в которой собирается вся жизнь отдаленных стран, между тем как всё прочее усыхает; вместо полного формы, сросшегося с землей народа – новый кочевник, паразит, обитатель крупного города, чистый, лишенный традиций, выступающий в виде флуктуирующей массы, человек практического склада, безрелигиозный, рассудительный, бесплодный, с глубинным нерасположением к крестьянству, а значит, громадный шаг к неорганическому, к концу…

Мировую столицу образует не народ, но масса. Непонимание ею всего традиционного, когда разворачивается борьба с культурой (с аристократией, с церковью, привилегиями, династическим принципом, с условностями в искусстве, с пределами познаваемости в науке), ее превосходящая крестьянскую сметку острая и холодная интеллигенция, ее натурализм в совершенно новом смысле, который зацепляется за прачеловеческие, оставшиеся далеко позади инстинкты и состояния, это panetetcircenses (хлеба и зрелищ), которое является ныне вновь как борьба за повышение оплаты труда, как спортплощадка, – всё это, в противоположность окончательно завершенной культуре и провинции, знаменует новую, позднюю и не имеющую будущего, однако неизбежную форму человеческого существования.

Вот каково нынешнее состояние западной цивилизации, той самой цивилизации, рубашку которой мы неустанно пытаемся примерить, а по некоторым аспектам соответствуем ей. Культурный человек направляет свою энергию внутрь, цивилизованный наружу. С цивилизацией приходит к завершению идея государственной службы и начинается принимающая в расчет лишь силы, а не традиции, воля к власти.

 

Из письма моему младшему сыну:

Иван, какое у тебя замечательное имя. От него веет силой, надеждой, крепостью. Я знаю, что ты очень силен, и плевать мне на гены и родословную, потому что сила не в этом. Твои возможности неистощимы. Важно чувствовать то, что окружает тебя, прислушиваться, замирать и пытаться услышать биение сердца той земли, на которой живешь. Это единственный способ поймать себя, выкинуть весь тот мусор, который ты уже успел получить, и который еще получишь. Слова ничего не значат. Только настроение, только дыхание, только тишина – там сердце, там настоящая жизнь. Я на поверхности, ты на поверхности, нырнуть так тяжело и страшно, я знаю. Но другого пути нет. Родина, мама, любовь. Ты миллион раз услышишь эти слова, они опошлены, загажены, изнасилованы и вывернуты наизнанку, но помни – они хорошие, они изнутри, они единственные, там тепло. Верь всем, верь, пока хватит сил, потому что в этой вере чистота. Ты живешь на доброй земле, всегда помни об этом, потому как обязательно найдется сволочь, которая скажет, что всё здесь не так. Не сравнивай, постарайся просто не сравнивать– и ты расцветешь.


Развитие цивилизаций

Судя по всему, во все времена существовали разные по уровню развития цивилизации, и практически не было ситуации, когда они развивались одновременно. Это связано в том числе и с тем, что центральной, определяющей характеристикой цивилизации является религия, а возникновение религий различно по времени. Кроме того, на развитие оказывали сильное влияние те или иные технологии, и хотя цивилизации обменивались ими, делалось это очень неспешно. Так, например, книгопечатание было изобретено в Китае в VIII веке нашей эры, печатные машины с подвижными литерами – в XI, но эта технология достигла Европы только в XV веке. Бумага появилась в Китае во II веке нашей эры, пришла в Японию в седьмом столетии, затем распространилась на запад, в Центральную Азию – в VIII-м, достигла Северной Африки в X-м, Испании – в XII-м, а Северной Европы – в XIII-м. Еще одно китайское изобретение, порох, сделанное в девятом веке, проникло к арабам несколько сот лет спустя и достигло Европы в XIV веке.

Сегодня мы смотрим на Запад с восхищением, но начинал он не ахти. Европейское христианство стало возникать как отдельная цивилизация в VIII-IX веках. На протяжении нескольких веков, однако, она плелась позади многих других цивилизаций по своему уровню развития. Китай при династиях Тан, Сун и Мин, исламский мир с VIII по XII век и Византия с VIII века по XI-й далеко опережали Европу по накопленному богатству, размерам территории и военной мощи, а также художественным, литературным и научным достижениям. 

Однако между XI и XIII столетиями европейская культура начала бурно развиваться, чему способствовало «горячее стремление и систематическое усвоение подходящих достижений более развитых цивилизаций – ислама и Византии, а также адаптация этого наследия в особые условия и интересы Запада». В тот же самый период были обращены в западное христианство Венгрия, Польша, Скандинавия и Балтийское побережье, также распространились римское право и другие составляющие западной цивилизации, и восточная граница западной цивилизации стабилизировалась там, где ей суждено было остаться без значительных изменений еще надолго. В течение XII и XIII веков жители Запада боролись за расширение своей зоны влияния на Испанию и добились устойчивого господства над Средиземноморьем. Тем не менее, впоследствии подъем турецкого могущества привел к падению «первой морской империи Западной Европы». И всё же к 1500 году возрождение европейской культуры уже шло полным ходом, а социальный плюрализм, расширяющаяся торговля и технологические достижения заложили основу для новой эры глобальной политики.

В последние годы XIX века западный империализм распространил влияние Запада почти на всю Африку, усилил контроль над Индостаном и по всей Азии, и к началу XX века практически весь Ближний Восток, кроме Турции, оказался под прямым или косвенным контролем Европы. Европейцы или бывшие европейские колонии (в обеих Америках) контролировали 35% поверхности суши в 1800 году, 67% – в 1878 г., 84% – к 1914 г. 

К 1920 году, после раздела Оттоманской империи между Британией, Францией и Италией, этот процент стал еще выше. В 1800 году Британская империя имела площадь 1,5 миллиона квадратных миль с населением в 20 миллионов человек. К 1900 году Викторианская империя, над которой никогда не садилось солнце, простиралась на 11 миллионов квадратных миль и насчитывала 390 миллионов человек. Во время европейской экспансии андская и мезоамериканская цивилизации были полностью уничтожены; индийская, исламская и африканская цивилизации покорены, а Китай, куда проникло европейское влияние, оказался в зависимости от него. Лишь русская, японская и эфиопская цивилизации смогли противостоять бешеной атаке Запада и поддерживать самодостаточное независимое существование. На протяжении четырехсот лет отношения между цивилизациями заключались в подчинении других обществ западной цивилизации.

К 1910 году мир был более един политически и экономически, чем в любой другой период в истории человечества. Доля международной торговли от валового мирового продукта была выше, чем когда бы то ни было до этого и достигла этого значения вновь лишь к 70–90 годам XX века. Доля международных инвестиций от общего количества инвестиций – выше, чем в любое другое время. Цивилизация как термин означала западную цивилизацию. Международный закон был западным международным законом, который происходил из традиций Греции. Международная система была западной вестфальской системой суверенных, но «цивилизованных» национальных государств и подконтрольных им колониальных территорий.

Следует отметить еще один немаловажный момент. Основные политические идеологии XX века включают либерализм, социализм, анархизм, корпоративизм, марксизм, коммунизм, социал-демократию, консерватизм, национализм, фашизм и христианскую демократию. Объединяет их одно: они все – порождения западной цивилизации. Ни одна другая цивилизация не породила достаточно значимую политическую идеологию. Запад, в свою очередь, никогда не порождал основной религии. Все главные мировые религии родились в не-западных цивилизациях и, в большинстве случаев, раньше, чем западная цивилизация. По мере того как мир уходит от господства Запада, сходят на нет идеологии, олицетворяющие позднюю западную цивилизацию, и на их место приходят религиозные и другие культурные формы идентификации. Вестфальское разделение религии и международной политики, идиосинкразический продукт западной цивилизации, подходит к концу, а религия «все чаще вмешивается в международные дела».

Центральными элементами любой культуры или цивилизации являются язык и религия. Доступные данные за более чем три десятилетия (1958–1992) показывают, что общее соотношение использования языков в мире кардинально не изменилось, а также, что произошло значительное снижение доли людей, говорящих на английском, французском, немецком, русском и японском языках, чуть меньше снизилась доля носителей мандаринского диалекта, а вот доля использования хинди, малайско – индонезийского, арабского, бенгали, испанского, португальского, наоборот, увеличилась. Доля носителей английского языка в мире упала с 9,8% в 1958 году до 7,6% в 1992-м. Процентное соотношение населения мира, говорящего на пяти крупнейших европейских языках (английский, французский, немецкий, португальский, испанский), снизилось с 24,1% в 1958 году до 20,8% в 1992-м. В 1992 году примерно вдвое больше людей говорили на мандаринском (15,2% мирового населения), чем на английском, и еще 3,6% говорили на других диалектах китайского.

Христианство распространяется в первую очередь путем обращения приверженцев других религий, а такая активная религия, как ислам – за счет как обращения, так и воспроизводства. Процентное соотношение христиан в мире, которое достигло своего пика в 30% в 80-е годы прошлого столетия, выровнялось и сейчас снижается, и, скорее всего, будет равняться 25% от населения мира к 2025 году. В результате чрезвычайно высоких темпов прироста населения относительная доля мусульман в мире будет продолжать стремительно расти, достигнув на рубеже столетий 20 процентов мирового населения, превзойдя количество христиан в течение нескольких последующих лет, и, вероятно, может равняться 30% к 2025 году.

После окончания советской эпохи рухнула идея противостояния между социалистическим блоком и странами европейской цивилизации. ГДР, Польша, прибалтийские страны, Венгрия, быстро сняв маску коммунизма, легко присоединились к своим западным соседям. Азиатские страны, после ослабления китайского социализма, вспомнили о своем религиозном и национальном самоопределении. Там, где ислам был задавлен коммунистической идеологией, новые лидеры возвращают его к жизни. В США и Европе возникла новая идея об универсальной цивилизации как попытка противостояния всем остальным культурам.

 Аргументы в пользу того, что сейчас зарождается некая универсальная цивилизация, основываются на утверждении, что падение советского коммунизма означает конец исторической борьбы и всеобщую победу либеральной демократии во всем мире. Этот довод страдает от ошибки выбора, которая имеет корни в убеждении времен «холодной войны», что единственной альтернативой коммунизму является либеральная демократия, и что смерть первого приводит к универсальности второй. Однако очевидно, что существуют многочисленные формы авторитаризма, национализма, корпоративизма или рыночного коммунизма (как в Китае), которые благополучно живут в современном мире. И, что более важно, есть все религиозные альтернативы, которые лежат вне мира светских идеологий.

Религия в сегодняшнем мире – одна из центральных, пожалуй, самая главная сила, которая мотивирует и мобилизует людей. Наивной глупостью является мысль о том, что крах советского коммунизма означает окончательную победу Запада во всем мире, победу, в результате которой мусульмане, китайцы, индийцы и другие народы ринутся в объятия западного либерализма как единственной альтернативы. Деление человечества времен «холодной войны» позади. Более фундаментальные принципы деления человечества – этнические, религиозные и цивилизационные – остаются и становятся причиной новых конфликтов.

Не замечать таких колоссов, как Китай, абсолютно наивно. Если обратиться к истории, то можно обнаружить любопытную вещь: в 1750 году на долю Китая в выпуске продукции обрабатывающей промышленности приходилось одна треть, Индии – одна четвертая, Запада – менее одной пятой всего мирового производства. К 1830 году Запад немного обогнал Китай. За последующие десятилетия индустриализация Запада привела к деиндустриализации остального мира. К 1913 году выпуск продукции обрабатывающей промышленности не западных стран равнялся примерно двум третям от того, каким он был в 1800-м. Начиная с середины XIX века доля Запада стала стремительно расти, достигнув своего пика в 1928 году – 84,2% от мирового выпуска.

Это не отменяет того, что если взять более длинный временной отрезок, то окажется весьма вероятным, что на протяжении большего периода истории у Китая была самая крупная экономика в мире. Распространение технологий и экономическое развитие не западных обществ во второй половине XX века приводят к возврату этой исторической схемы. К середине XI века, если не раньше, распределение экономического продукта и выпуска продукции обрабатывающей промышленности среди ведущих цивилизаций будет, скорее всего, напоминать ситуацию, имевшую место в 1800 году. В 2020-х годах, через сто лет после пика, Запад, скорее всего, сможет контролировать около 24% мировой территории (вместо 49% во время пика), 10% населения мира (вместо 48%) и, пожалуй, около 15–20% социально мобилизованного населения, порядка 30% мирового экономического продукта (во время пика – около 70%), возможно, 25% выпуска продукции обрабатывающей промышленности (на пике – 84%) и менее 10% от всеобщего количества военнослужащих (на пике – 45%). Двухсотлетний «всплеск» Запада в мировой экономике подойдет к концу.

Еще относительно недавно крупная держава могла вести несколько локальных войн одновременно, не снижая при этом жизненный уровень своего населения. Сейчас ситуация изменилась. Чтобы добиться победы над Ираком, Соединенным Штатам пришлось послать в Персидский залив 75% действующих тактических самолетов, 42% современных боевых танков, 46% авианосцев, 37% военнослужащих армии и 46% морской пехоты. При значительном сокращении вооруженных сил в будущем Соединенные Штаты с трудом смогут провести одну, от силы две интервенции против региональных держав за пределами Западного полушария. Военная безопасность по всему миру всё больше зависит не столько от глобального распределения сил и шагов сверхдержав, сколько от распределения сил в каждом регионе и действий стержневых государств цивилизаций.

 

Из письма моему младшему сыну:

Когда я был чуть постарше тебя, я помню, что меня пугали нечастые посещения церкви. Запах ладана, золотая тяжесть внутреннего убранства и, как мне казалось, заунывные, тоскливые и непонятные песнопения внушали мне необъяснимое отторжение. Я крестился в Петербурге, когда мне исполнилось 30 лет. Я был настолько болен душой, что готов был идти навстречу любой идее, которая обещала избавление. Я очень хотел найти спасения. До боли и слез. Я не стал истовым православным. И, скорее всего, не буду им никогда, но я отчетливо ощущаю внутреннюю связь между собой и далекой, практически нереальной православной Византией, откуда на эту землю пришла вера. Твоя мама настояла, чтобы ты был крещен еще грудным. Я не знаю, что это дает, но прошу тебя быть внимательным к этому. В чувстве религиозности есть колоссальный вызов тебе, мне, каждому, кто в состоянии это ощутить. Вызов, надежда и покой.


Религия.

Процессы индустриализации, развития науки и рост благосостояния подорвали серьезное отношение к институту церкви в западной цивилизации, а в советском блоке эту же роль играло атеистическое воспитание. Остальной мир, глядя на битву между идеологиями, взвешивал – стоит ли присоединиться, но не забывал о своих корнях. Сегодня коммунистическая религия, если можно так выразиться, утратила своих апологетов. Победивший Запад носится по всему миру, пытаясь продать, как плохой торговый агент, либеральную демократию. Шоу закончилось: западный парень послал восточного в нокаут. Пора расходиться по домам, и тащить с собой победителя никто не торопится. В большинстве стран началось религиозное возрождение. Очнувшись от наблюдения длительного поединка, нации осознали, что их собственная религия дает чувство идентичности и направление в жизни.

В Индии превалирует тенденция отказа от западных форм и ценностей и возвращения ценностей индуизма в политику и общественную жизнь. В Восточной Азии государства активно пропагандируют конфуцианство, а политические и интеллектуальные лидеры говорят об «азиации» своих стран. В середине 1980-х годов Японией овладела идея «нихонд-зинрон», или «теории о Японии и японцах». Позже известные японские интеллектуалы стали утверждать, что в своей истории Япония прошла сквозь «циклы заимствования внешних культур» и «индигенизации» этих культур путем их повторения и очищения; неизбежной путаницы, являющейся результатом того, что заимствованный и творческий импульс выдыхался, затем следовало повторное открытие для внешнего мира. В настоящий момент Япония вступает во вторую фазу этого цикла.

В мусульманском мире существует «повторяющаяся тенденция – в тяжелые времена мусульмане находят свою базовую идентичность и преданность в религиозной общине, то есть в идентичности, определенной скорее исламом, чем этническими и территориальными критериями». Поиск идентичности занимает центральное место: «реисламизация «снизу» является наипервейшим и главнейшим способом воссоздания идентичности в мире, который утратил свое значение и стал аморфным и чуждым». В Индии «идет постройка новой индуистской идентичности» в качестве ответа на давление и отчуждение, порожденные модернизацией. В России религиозное возрождение является результатом «страстного желания обрести идентичность, которую может дать лишь православная церковь, единственная неразорванная связь с российской 1000-летней историей», в то время как в мусульманских республиках возрождение аналогично является результатом «самого мощного стремления в Центральной Азии: утвердить те идентичности, которые в течение десятилетий подавляла Москва».

 Фундаменталистские движения, в частности, – это «способ справиться с хаосом и потерей идентичности, смысла и прочных социальных структур, вызванных стремительным насаждением современных социальных и политических моделей, атеизма, научной культуры и экономического прогресса». Фундаменталистские «движения, с которыми стоит считаться, это те, что быстро растут, набирая своих членов из общества, потому что они отвечают (или создают иллюзию, что они отвечают) недавно осознанным человеческим потребностям… Не случайно все эти движения возникают в странах, где демографическое давление на землю делает дальнейшее существование старых сельских стилей жизни невозможным для большинства населения и где урбанизированные средства массовой информации, проникнув в деревни, начали разрушать вековые устои сельской жизни».

Движения за религиозное возрождение являются антисветскими, антиуниверсальными и, за исключением его христианского проявления, антизападными. Они также направлены против релятивизма, эгоизма и потребительства, которые ассоциируются с термином «модернизм», отличая его от современности. В общем и целом, они не отвергают урбанизацию, индустриализацию, развитие, капитализм, науку и технологию, а также всё, что эти вещи означают для организации общества. В этом смысле они не являются антисовременнными. Они принимают модернизацию и неотвратимость развития науки и технологии, а также тех изменений в стиле жизни, которые они несут с собой, но они «не приемлют идею о своей вестернизации». 

Ни национализм, ни социализм не вызвали изменений в исламском мире. «Религия – это двигатель развития», и очищенный ислам будет играть в современную эру роль, сопоставимую с ролью протестантской этики в истории Запада. Нельзя сказать, что религия несопоставима с развитием современного государства. Исламские фундаменталисткие движения наиболее сильны в самых развитых и на вид самых светских мусульманских странах, таких, как Алжир, Иран, Египет, Ливан и Тунис. Религиозные движения, особенно фундаментального толка, профессионально используют современные средства массовой информации и организационные технологии. Наиболее ярким примером этого стал успех протестантского телеевангелизма в Центральной Америке.

Религия, местная или импортированная, дает смысл и направление для зарождающихся элит в обществах, где происходит модернизация. «Придание ценности традиционной религии, – заметил Рональд Дор, – это призыв к взаимному уважению, в противовес «господствующей другой» нации, и чаще, одновременно с этим и более непосредственно, против местного правящего класса, который принял ценности и образ жизни тех других господствующих наций». «Чаще всего, повторное утверждение ислама, в какой бы конкретной сектантской форме оно ни проявлялось, означает отрицание европейского и американского влияния на местное общество, политику и мораль». В этом смысле не западные религии являются наиболее мощным проявлением антизападничества в не западных обществах. Подобное возрождение – это не отвержение современности, а отторжение Запада и светской, релятивистской, вырождающейся культуры, которая ассоциируется с Западом. Это – оттторжение того, что было названо термином «вестоксификация» не западных обществ. Это – декларация о культурной независимости от Запада, гордое заявление: «Мы будем современными, но мы не станем вами».

В начале XX века китайские интеллектуалы идентифицировали конфуцианство как источник отсталости Китая. В конце XX столетия китайские политические лидеры, параллельно с западными специалистами в области общественных наук, превознесли конфуцианство как источник прогресса Китая. В 1980-х китайское правительство принялось поддерживать интересы конфуцианства, а партийные руководители объявили его «основой» китайской культуры. Конечно же, конфуцианство также с воодушевлением было воспринято первым премьер-министром Республики Сингапур Ли Кван Ю, который видел в нем источник успеха Сингапура и стал проповедником конфуцианских ценностей для всего остального мира. В 1990-х годах правительство Тайваня заявило, что является «наследником конфуцианской мысли», а президент Ли Дэнхуэй видел корни демократизации Тайваня в его китайском «культурном наследстве», которое простирается до Као Яо (XXI век до нашей эры), Конфуция (V век до нашей эры) и Мэн-цзы (III век до нашей эры). Независимо от того, что хотят утвердить китайские лидеры, – авторитаризм или демократию, – они хотят узаконить это при помощи своей общей китайской культуры, а не импортированных китайских концепций.

Находясь в европейской части России, мы не сильно ощущаем давление азиатской культуры, у нас на виду ислам. Между тем, «англосаксонская модель развития, перед которой все преклонялись последние четыре века как перед лучшим способом модернизации экономики развивающихся стран и строительства жизнеспособной политической системы, сегодня не работает», – полагают в Восточной Азии. На ее место приходит восточно-азиатская модель, и страны от Мексики и Чили до Ирана и Турции, а также бывшие советские республики пытаются извлечь уроки из этого успеха, в точности как предыдущие поколения старались изучить успех Запада. Азия должна «донести до всего остального мира эти азиатские ценности, которые имеют универсальную ценность… распространение этих идеалов означает экспорт социальной системы Азии, в частности – Восточной Азии». Японии и другим странам Азии необходимо поддерживать «пацифистский глобализм», «глобализировать Азию» и таким образом «окончательно сформировать характер нового мирового порядка».

Что касается политического проявления Исламского возрождения, то оно в чем-то схоже с марксизмом своими священными текстами, видением идеального общества, стремлением к фундаментальным изменениям, неприятием сильных мира сего и национального государства, а также разнообразием доктрин, начиная умеренным реформизмом и заканчивая неистовым революционным духом. Однако более полезной аналогией здесь будет протестантская Реформация. Оба этих процесса являются реакцией на стагнацию и коррупцию существующих институтов; они призывают вернуться к более чистой и требовательной форме своих религий; проповедуют работу, порядок и дисциплину; привлекают на свою сторону современных и динамичных представителей среднего класса.

 И то и другое – сложные движения, с различными течениями, среди которых, однако, два основных – лютеранство и кальвинизм, шиитский и суннитский фундаментализм; есть даже параллели между Жаном Кальвином и аятоллой Хомейни и той монашеской дисциплиной, которую они хотели утвердить – каждый в своем обществе. Центральным духом как Реформации, так и Исламского возрождения является фундаментальная реформа. «Реформация должна быть всеобщей, – заявил один священник-пуританин, – реформировать все места, людей и профессии; реформировать суды, реформировать местные власти. Реформировать университеты, реформировать города, реформировать страны, реформировать младшие школы, реформировать воскресный отдых, реформировать провидение и поклонение Богу». Схожие слова употр

 
КОММЕНТАРИИ К ЗАПИСИ:

Есть такой исторический анекдот: как-то раз Вячеслав Михайлович долго е...э-э... компостировал мозги Иосифу Виссарионовичу, рассказывая, что очередная миролюбивая инициатива Советского Союза вызовет массу возмущений со стороны папы римского. Коба долго это слушал, а потом недовольно проворчал:"Папа римский, папа римский... А сколько у него дивизий?"
Это к вопросу об империи духа и прочая, и прочая...

Денис Давыдов

Аспирант кафедры теории и истории культуры ТвГУ
11.10.2010

Оставить свой комментарий