Идеологический аудит

 
Предел допустимого бездействия автор: Андрей Чернышов
- Скажите, Шура, честно, сколько вам нужно денег для счастья? - спросил Остап. - Только подсчитайте все.
- Сто рублей, - ответил Балаганов, с сожалением отрываясь от хлеба с колбасой.
 
Массовое присутствие иждивенческой позиции на всех уровнях российского общества в полной мере выявил экономический кризис. Сверхусилия, предпринимаемые государством для того, чтобы до какой-то степени компенсировать бездействие общества как «коллективного рантье», в перспективе только усугубляют ситуацию, поскольку укрепляют представления об отсутствии взаимосвязи между объемом потребляемых социальных благ и мерой социальной ответственности, связанной с их потреблением.
 

Несколько лет назад (в докризисное время) в ходе одного из социологических опросов гражданам России был задан простой вопрос: сколько им нужно единоразово денег для полного счастья? Больше половины отвечавших назвали сумму в один миллион долларов. Конечно, столь распространенную ориентацию «на миллион» можно объяснять и магическим воздействием самой цифры, и воздействием культурного наследия – романа Ильфа и Петрова «Золотой теленок» (хотя в книге речь шла о миллионе советских рублей). В то же время имеет смысл поискать и более рациональные способы объяснения явного предпочтения не столь уж крупной по меркам современного бизнеса суммы всем прочим вариантам единовременного решения личных финансовых проблем.

Многое здесь становится понятным из финальной сцены того же «Золотого теленка», в которой Бендер спрашивает Балаганова, сколько денег ему нужно для полного счастья и получает ответ: «Сто рублей». Не следует считать Шуру идиотом, который не подозревает о существовании на свете сумм, измеряемых тысячами и десятками тысяч, поскольку после мучительного раздумья в качестве второго варианта «цифры счастья» Шура выдал «шесть четыреста» (обратите внимание на эти «четыреста» – пятьсот ему уже не нужно). Выбор Балаганова определяется иным – нежеланием принимать на себя социальную ответственность, связанную с обладанием деньгами. Собственно, последующий эпизод с кражей кошелька в трамвае и позволяет Шуре вернуться в прежнее, социально-безответственное состояние, в котором Шура пребывал до царского подарка командора.

Население России сегодня благодаря усилиям газет и телевидения хорошо осведомлено о быте миллионеров и миллиардеров; порядок сумм, связанных со стоимостью яхт и вилл ни для кого не является секретом. Однозначное предпочтение «миллиона» в ходе упомянутого соцопроса означает, что подавляющее большинство наших сограждан не хочет быть, условно говоря, ни Абрамовичем, ни Дерипаской. А кем оно, большинство, хочет быть и чего оно, собственно, хочет от жизни? В этом смысле искомый миллион (за пределами МКАД) раскладывается просто: это качественное жилье плюс очень хорошего уровня автомобиль плюс счет в банке, позволяющий неплохо жить на ренту. За четверть века истории российского капитализма население вполне уяснило себе финансовую границу, за которой дальнейший рост доходов связан с быстрым ростом ответственности социального поведения, или, говоря иначе, «публичностью капитала».

Таким образом, воображаемый график получения удовольствия от жизни у современных россиян не устремляется в заоблачные выси соответственно неограниченному росту доходов, а достигает своего пика на сумме в 1 000 000 USD, после чего начинает идти на спад. Сама по себе эта позиция представляется вполне разумной, поскольку очевидно, что при определенном уровне доходов человек с высокой вероятностью превращается в некую функцию по обслуживанию собственных капиталов; бегство крупных капиталов и их владельцев на Запад, по-видимому, связанно с тем, что там это обслуживание осуществляется в гораздо более комфортном режиме, чем в России, что, однако, сути дела не меняет.

Вопрос здесь заключается не в философском понимании отношения счастья к размерам личных доходов, а в том, где конкретно проводится черта, отделяющая ответственное социальное поведение от, скажем так, индифферентного. Закрепившийся в массовом сознании рубеж в 1 000 000 относит к индифферентной зоне подавляющую часть (в персональном, а не финансовом измерении) российского бизнеса. Это означает, во-первых, что большинство представителей малого бизнеса подсознательно или сознательно ориентировано на позицию рантье; во-вторых, что немалая часть представителей среднего и крупного бизнеса, вышедшая из этой же среды, ментально ничем не отличается от своих менее удачливых коллег. При этом я вовсе не хочу сказать, что подобные установки производит само бизнес-сообщество, нет – их генерирует так называемое «большое общество», от мощного воздействия которого не свободен ни один человек, сколь бы крупным капиталом он ни обладал.

Массовое присутствие иждивенческой позиции на всех уровнях российского общества в полной мере выявил экономический кризис. При этом выявились две основные проблемы, суммарно обозначенные в заголовке статьи как «предел допустимого бездействия».

Первая из них определяется «стратегией пересиживания», которая практикуется сегодня в России и на государственном, и на частном уровнях. Правильный ответ на кризис предполагает снижение лимита «публичности капитала», т.е. вывод в зону публичного действия тех ресурсов и возможностей, которые до сих пор не были задействованы в должной мере. Вместо этого мы имеем обратную ситуацию, когда преобладает установка на сохранение прежней доходности бизнесов при переложении дополнительной социальной ответственности на государство. Само государство здесь тоже не без греха, поскольку в последние десять лет оно намеренно ограничивало возможности бизнеса в сфере публичного действия, в том числе – и действия политического.

Вторая проблема связана со специфическим пониманием в России компромисса как важнейшего инструмента антикризисной политики. В классической русской культуре с ее превознесением «сирых, больных и убогих» компромисс рассматривался как нравственное обязательство хозяев жизни перед людьми, лишенными жизненных благ. В этой традиции компромисс выступает как некая форма религиозного покаяния и очищения души от греха; делись с ближним неправедно нажитым – иначе гореть тебе в геенне огненной. Такой подход к делу возможен, но никакого отношения к практике цивилизованного компромисса он не имеет. Компромисс – это сделка, в которой заинтересованы обе стороны, и, как правило, слабейшая из сторон – в большей степени, чем сильнейшая. Можно сказать, что слабая сторона заинтересована в компромиссе, а сильная видит для себя в нем относительную выгоду. У такого компромисса есть два предварительных условия: 1) активно-заинтересованная и 2) рациональная позиция обеих сторон. Теперь представим себе двух возможных партнеров по компромиссной сделке: один из них заявляет, что сегодня он зарабатывает 30 000 рублей, а завтра хочет зарабатывать 35 000; второй – что он сегодня зарабатывает 7 000 рублей, но в принципе хотел бы разово получить 1 000 000 долларов. Кто из них более пригоден к решению любого вопроса в режиме компромисса? – Думаю, ответ очевиден. Человек с менталитетом иждивенца – плохой и ненадежный партнер; договариваться с ним о чем-либо крайне затруднительно, а в большинстве случаев – невозможно.

Годичный опыт кризиса важен тем, что он наглядно продемонстрировал лимит допустимого общественного бездействия. Сверхусилия, предпринимаемые государством для того, чтобы до какой-то степени компенсировать бездействие общества как «коллективного рантье», в определенной перспективе только усугубляют ситуацию, поскольку дополнительно укрепляют представления об отсутствии корреляции между объемом потребляемых социальных благ и мерой социальной ответственности, связанной с их потреблением.

 
КОММЕНТАРИИ К ЗАПИСИ:

Я тут подумал, что указанный миллион как предел мечтаний коррелируется с миллионом рублей, в которые правительство оценивает жизнь человека. По крайней мере именно такую сумму выплачивали родственникам погибших на СШГЭС и именно о ней сейчас идет речь в качестве компенсации после взрыва на Распадской. По моему, жертвы последних терактов оценивались примерно в ту же сумму, но точно не помню.

Денис Давыдов

Аспирант кафедры теории и истории культуры ТвГУ
10.05.2010

Правда, курсовая разница между миллионом долларов и миллионом рублей показывает разницу в самооценке нашего населения и его оценку политической властью. Тоже характерная картина.

Денис Давыдов

Аспирант кафедры теории и истории культуры ТвГУ
10.05.2010

Оставить свой комментарий