Точка зрения

 
Облом эпохи Штольца
Часть I Штольц
автор: Павел Парамонов
Миллионы людей читают одни и те же рекламы, одни и те же новости, одни и те же романы, смотрят одни и те же фильмы.

Радио «Эхо Москвы». Интервью, репортажи, устрашающие факты, фрагменты «правды жизни». Говорят, что в тех или иных российских бедах виноват чиновник и бюрократическая система. Наверное, в какой-то мере с этим можно согласиться. Я сам, в свое время, ступил одной ногой в эту систему, почувствовал ее сплоченность, крепость, поддержку друг друга и внешнюю бессмысленность. Что это такое? Только ли у нас? Насколько серьезны те проблемы, которые мы сиюминутно обсуждаем?

Индустриализм разрушил единство производства и потребления и отделил производителя от потребителя.
 

Время от времени революционерам удавалось свергнуть старый режим, после чего они
заново создавали, теперь уже под своим флагом, схожую структуру субэлит, элит и суперэлит.

 

Несколько фактов сегодняшнего глобального мира (из различных источников):

- 87% сотрудников преследуют в своей работе только одну цель – получить зарплату.

- Примерно половина тропических лесов мира была уничтожена с 1950-х гг.

- Ежедневно умирают 38000 детей младше 5 лет.

- Более 1,5 млрд. человек живут менее чем на два доллара в день.

- Если затраты на среднее образование во всем мире составляют 6 млрд. долларов, то на потребление табака только в одной Европе уходит 60 млрд. долларов.

- Разрыв между богатыми и бедными странами за прошедший век увеличился в десять раз.

- В 2000 году от насильственной смерти погибло примерно 500 000 человек.

- В 2000 году самоубийством покончили 815 000 человек.

Человечество всю свою историю шло к этим показателям, «прогрессируя» и «улучшая» жизнь. В отдельных районах планеты построена высокотехнологичная, «безопасная», комфортная цивилизация и, тем не менее, все большее количество людей, сознающих, что самые насущные проблемы мира – продовольствие, энергия, контроль вооружений, численность населения, бедность, природные ресурсы, экология, климат, проблемы пожилых людей, распад городских сообществ, необходимость в творческой работе, которая приносила бы творческое удовлетворение, – не могут больше находить свое решение в рамках современного общества.

Еще в 1980 году Элвин Тоффлер, американский социолог и философ, указывал на то, что «…большие массы людей, находящиеся на постоянной диете из плохих новостей, фильмов о несчастьях, апокалипсических библейских историй, кошмарных сценариев, выпускаемых престижными «мозговыми центрами», очевидно, пришли к выводу, что нынешнее общество не может быть спроецировано в будущее, поскольку будущего вообще нет. Для них Армагеддон появится всего лишь через несколько минут».

 

«Мечте, загадочному, таинственному не было места в его душе. 
То, что не подвергалось анализу опыта, практической истины,
было в глазах его оптический обман, то или другое отражение
лучей и красок на сетке органа зрения или же, наконец,
факт, до которого еще не дошла очередь опыта.
У него не было и того дилетантизма, который любит порыскать 
в области чудесного или подонкихотствовать в поле догадок
и открытий за тысячу лет вперед. Он упрямо останавливался
у порога тайны, не обнаруживая ни веры ребенка, ни сомнения фата,
а ожидал появления закона, а с ним и ключа к ней».

И.А. Гончаров «Обломов», 1859 год

Мы долго думали, что там, на Западе, рассвет. Мы думали о серьезной разнице между социалистическим и капиталистическим подходом, демократией и авторитаризмом, прибылью и распределением. С высоты истории социалистический эксперимент – лишь вспышка, а цивилизацию двигали другие инструменты. Нижеследующий текст, рассматривающий эти инструменты детально, частично базируется на ключевых положениях двух работ: «Манифест Коммунистической партии» К. Маркса и Ф. Энгельса (1848 г.) и «Третья волна» Э. Тоффлера (1980 г.).

Предистория.

Триста лет назад стало общепринятым делить историю на три эпохи – древности, средневековья и модерна. С другой точки зрения история делится на сельскохозяйственную эпоху, промышленную революцию и современную экономику знаний. В любом случае, сегодня мы являемся свидетелями заката индустриальной цивилизации в том виде, к которому привыкли и считали вечным, окончанием эпохи модерна.

В течение 10 000 лет население Земли существовало в виде племенных, общинно-родовых и феодальных сообществ. По-своему, это был спокойный, понятный патриархальный уклад. Земля являлась основой экономики, жизни, культуры, семейной структуры и политики. Жизнь была организована вокруг деревенского поселения. Положение человека определялось фактом его рождения, власть была авторитарной, экономика децентрализованной. Большая часть работы выполнялась на поле или дома, причем все большое семейство трудилось вместе как экономическая единица, и практически вся произведенная продукция потреблялась внутри деревни или феодального поместья. Работа и дом не были чем-то отдельным друг от друга. Разделение труда в то время практически отсутствовало. Большинство крестьян выполняли множество задач, меняя свои функции в связи с потребностями сезона, из-за болезни или по своему выбору. Источники энергии являлись возобновляемыми: человек (мускульная сила), животные, ветряные мельницы, лес. Люди не претендовали на качественное улучшение жизни, не было современных понятий прогресса, нации, государства. Но все стало меняться на рубеже XVII века. Начиналась эпоха, которая сегодня является доминирующей, но уже не определяющей – эпоха индустриализации. Наступило время великой концентрации: энергии, ресурсов и людей.

Экономический скачок.

Индустриальные общества начали извлекать нужную им энергию из угля, газа и нефти – из ископаемого топлива, которое невосстановимо. Это означало, что впервые цивилизация начала разрушать основной капитал природы, а не просто жить тем, что природа ей предоставила. Стал очевиден один и тот же сдвиг – от рассредоточенной энергии – к концентрированной, от возобновляемой – к невозобновляемой, от многих разных источников и видов топлива – к немногим. Ископаемое топливо послужило энергетической базой для всех обществ эпохи индустриализации.

Это, в свою очередь, привело к гигантскому скачку в технологиях, которые вышли на совершенно новый уровень. «Индустриальная цивилизация породила технологию чрева, изобретая машины, предназначенные для того, чтобы создавать в бесконечной прогрессии новые машины, то есть станки для производства машин». Она объединила множество связанных друг с другом машин под одной крышей, создавая фабрики и заводы и, в конце концов, – поточные линии внутри одного предприятия.

Однако массовое производство не имело бы смысла без соответствующих изменений в системе распределения. В сельскохозяйственных обществах товары изготавливались вручную, в единственном экземпляре по предварительному заказу. Индустриализация произвела революцию в системе распределения. Железные дороги, шоссе и каналы открыли доступ к районам, расположенным внутри страны, что постепенно произвело на свет современные распределительные, логистические и торговые центры. Распределение товаров, изготовленных на заказ, уступило место массовому распределению и массовой торговле, которые стали столь же привычным и основным компонентом всех индустриальных обществ, как и машины.

Таким образом, энергетическая система, система производства и система распределения образовали единый каркас, на котором активно развивалось индустриальное общество.

Социальная оболочка.

Такое общество нуждалось в адекватно революционизированной социальной сфере, которая была бы к ней приспособлена. Она требовала радикально новых форм социальной организации. Когда экономическое производство сместилось с поля на завод, семья утратила возможность работать вместе как производственная ячейка. Воспитание ребенка было передано школе. Забота о пожилых людях перешла в ведение домов престарелых. Разорванные миграцией в большие города, сотрясаемые экономическими бурями, семьи освобождались от нежелательных родственников, становясь меньше, мобильнее и все более приспосабливаясь к потребностям технократической среды. Так называемая малая («нуклеарная») семья, состоящая из отца, матери и нескольких детей, не обремененная родственниками, стала стандартной, социально признанной во всех индустриальных обществах, как капиталистических, так и социалистических.

Когда работа перестала протекать в поле или дома, возникла потребность в подготовке детей для фабричной жизни. Первые владельцы шахт, заводов и фабрик в Англии, находящиеся в процессе индустриализации, обнаружили, как писал в 1835 году Эндрю Юэ, что «людей, миновавших период полового созревания и занимавшихся ранее сельскохозяйственным трудом или каким-либо ремеслом, почти невозможно превратить в полезные производству рабочие руки». Если бы удалось приспособить к нуждам индустриальной системы молодых людей, то это сильно облегчило бы в дальнейшем проблемы дисциплины на производстве. Результатом решения этой проблемы явилась другая основная структура всех индустриальных обществ: массовое обучение.

Построенное по заводской модели, массовое образование включало в себя основы чтения, письма и арифметики. Это был официальный учебный план. Неофициальный, но более глубокий «состоял (и все еще состоит) из трех курсов, цель которых – научить пунктуальности, послушанию и выполнению механической, однообразной работы.

В совокупности малая семья и школа фабричного типа образовали часть единой интегрированной системы для подготовки молодых людей к их роли в индустриальном обществе. И в этом отношении индустриальные общества, независимо от того, были ли они капиталистическими или социалистическими, северными или южными, – все они одинаковы.

Наконец, во всех обществах возникла третья сила, осуществляющая контроль за первыми двумя. Это изобретение известно под названием «корпорация». До того как это произошло, типичным деловым предприятием владел или отдельный человек, или семья, или товарищество. Рост массового производства изменил привычный уклад. Более того, крупное предприятие начали рассматривать как «вечное существо», в том смысле, что оно может пережить своих основателей. В 1901 г. появилась первая в мире корпорация с капиталом в 1 млрд. долларов – «UnitedStatesSteel». Корпорации стали такой особенностью экономической жизни индустриальных наций, которая присуща и социалистическим обществам, где имеются различия по форме, но существо во многом остается тем же самым. Взятые в совокупности, эти три структуры – малая семья, обучение фабричного типа и гигантские предприятия – превратились в определяющие социальные учреждения всех индустриальных обществ. Теперь большинство людей двигалось по одной и той же стандартной жизненной траектории: воспитанные в малых семьях, они шли в потоке через школы фабричного типа, а затем поступали на службу в крупную корпорацию, частную или государственную. На каждом этапе жизненного пути человек находится под контролем одного из главных институтов индустриализма.

Влияние этих институтов распространилось и на множество других организаций. Школы, больницы, тюрьмы, правительственные структуры и другие организации вобрали в себя многие черты фабрично-заводского производства с его разделением труда, с иерархической структурой и полной безликостью.

 

 «И сама история только в тоску повергает: учишь, 
читаешь, что вот-де настала година бедствий, несчастлив
человек; вот собирается с силами, работает, гомозится,
страшно терпит и трудится, все готовит ясные дни. Вот
настали они – тут бы хоть сама история отдохнула: 
нет, опять появились тучи, опять здание рухнуло,
опять работать, гомозиться... Не остановятся ясные
дни,
бегут – и все течет жизнь, все течет, все ломка да ломка».

И.А. Гончаров «Обломов», 1859 год

«Промывка мозгов».

По мере роста промышленности все большее значение принимала информационная составляющая. Именно в это время каждое индустриальное государство создало свою национальную почту и средства массовой коммуникации. В средствах массовой коммуникации, от газет и радио до кино и телевидения, – повсюду мы опять-таки обнаруживаем основные принципы промышленного производства. Все они штампуют одинаковые сообщения для миллионов мозгов, так же как фабрика штампует один и тот же товар, чтобы он использовался в миллионах домов. Стандартизированные, массово изготовленные «факты», двойники стандартизированных, массово изготовленных продуктов, поступают от немногочисленных фабрик по изготовлению образов к миллионам потребителей. Без этой обширной и мощной системы информации, передающейся по разным каналам, индустриальная цивилизация не смогла бы оформиться и надежно функционировать.

Таким образом, во всех индустриальных обществах, как в капиталистических, так и в социалистических, выросла хорошо разработанная информационная сфера – коммуникационные каналы, посредством которых индивидуальные и массовые сообщения могут распределяться столь же эффективно, как товары и сырье. Эта сфера переплелась с технократическими и социальными сферами, которые она обслуживает, помогая интегрировать экономическое производство с поведением отдельных людей.

Расщепленное сознание.

Развитие промышленности, индустриализация резко расщепила два аспекта нашей жизни, которые до сих пор всегда составляли единое целое. «Две половинки человеческой жизни, которые она разделила, – это производство и потребление». Например, мы привыкли думать о самих себе как о производителях или потребителях. Но так было не всегда. До индустриальной революции основная масса всех товаров и услуг, создаваемых людьми, потреблялась самими производителями, их семьями или очень тонким слоем элиты, которому удавалось наскрести лишнее для своего собственного использования.

Крестьяне жили на диете, достаточной, чтобы не умереть с голоду, выращивая ровно столько, сколько нужно, чтобы поддержать собственную жизнь и обеспечить своих хозяев.

Существовавшая торговля, в масштабах истории, представляла собой лишь ничтожно малую часть, если сравнить с размерами продукции, производимой сельскохозяйственными рабами или крепостными для непосредственного использования ими самими. Для большинства людей производство и потребление сливались в единственную функцию жизнеобеспечения. «Это единство было столь полным, что греки, римляне и европейцы в Средние века вообще не проводили различия между этими категориями. В их языке даже не было слова для обозначения такого понятия, как потребитель».

Индустриализм разрушил единство производства и потребления и отделил производителя от потребителя. Единое хозяйство сельскохозяйственной эпохи было преобразовано в расщепленную индустриальную экономику.

Возникновение рынка.

Последствия этого раскола обнаружились очень быстро. Хозяйство стало «рыночным». И это произошло и в капиталистической, и в социалистической индустриальной экономике. (Рынок как коммутатор должен существовать независимо от того, на чем основана торговля, – на деньгах или товарообмене. Он должен существовать независимо от того, извлекается из него прибыль или нет, зависят ли цены от спроса и предложения или они определены государством, плановая система или нет, средства производства частные или общественные). Как только возникло массовое производство и его целью стало не использование продукции, а ее обмен, тогда же должен был появиться механизм, посредством которого мог бы осуществляться обмен. Должен был возникнуть рынок. Но рынок не был пассивным. «Большинство людей были буквально всосаны в денежную систему». Коммерческие ценности стали главными, экономический рост, определяемый размерами рынка, стал первоочередной целью всех правительств, будь они капиталистическими или социалистическими. Рынок оказался склонным к экспансии, самоусиливающимся учреждением.

Не только политика, но и культура тоже сформирована этим расщеплением, ибо она создала самую жадную, думающую только о деньгах, коммерциализированную и расчетливую цивилизацию, какой не знала история. Маркс и Энгельс не без оснований утверждали: новое общество «не оставило между людьми никакой другой связи, кроме голого интереса, бессердечного чистогана. В ледяной воде эгоистического расчета потопила она священный трепет религиозного экстаза, рыцарского энтузиазма, мещанской сентиментальности. Она превратила личное достоинство человека в меновую стоимость и поставила на место бесчисленных пожалованных и благоприобретенных свобод одну бессовестную свободу торговли. Словом, эксплуатацию, прикрытую религиозными и политическими иллюзиями, она заменила эксплуатацией открытой, бесстыдной, прямой, черствой». Личные отношения, семейные связи, любовь, дружба, связь с соседями и земляками – все пропиталось духом коммерческого своекорыстия.

Маркс был совершенно прав, выявляя эту дегуманизацию межличностных связей; однако он был не прав, приписывая этот процесс капитализму. Конечно, он писал в то время, когда единственное индустриальное общество, доступное его наблюдению, было капиталистическим по форме. В наши дни, после более чем 70-летнего опыта индустриальных обществ, базирующихся на социализме, или, по меньшей мере, на государственном социализме, мы знаем, что неуемная жажда наживы, коммерческая коррупция и сведение человеческих взаимоотношений к сугубо экономическим категориям не являются монополией системы, ориентированной на прибыль. Такая коррупция внутренне присуща состоянию раскола между производством и потреблением. «Истинная потребность рынка, или коммутатора – восстановить связь между потребителем и производителем, переместить товары от производителя к потребителю – необходимым образом наделяет тех, кто контролирует рынок, непомерно большой властью, независимо от риторики, которая используется для обоснования этой власти».

Атрибуты индустриального общества.

1. Стандарт.

Известно, что индустриальные общества производят миллионы совершенно одинаковых продуктов. Однако лишь немногие осознают, что с тех пор как возросло значение рынка, мы не просто стандартизировали состав цемента, размер одежды и мощность двигателя, но и приложили те же самые принципы ко многим вещам. Фредерик Уинслоу Тейлор, общественный деятель, который обратился к проблемам производства, полагал, что труд можно сделать научным, стандартизировав каждый шаг, совершаемый работающим. В первые десятилетия ХХ века Тейлор решил, что существует один-единственный лучший (стандартный) способ выполнения каждой отдельной работы, одно лучшее (стандартное) средство для ее выполнения, а также обусловленное (стандартное) время для ее завершения.

В то время и позднее Тейлора сравнивали с Фрейдом, Марксом и Франклином. Ленин настаивал на внедрении методов Тейлора в социалистическом производстве. «В первую очередь индустриализатор, и лишь во вторую – коммунист».

Во всех областях промышленности были стандартизированы нормы оплаты, так же как и дополнительные льготы, перерывы на обед, праздники и порядки подачи жалоб. Для того чтобы подготовить молодежь к вступлению на рынок труда, специалисты по образованию создали специальные программы. Масс-медиа тем временем распространяли стандартизированные системы образов, и миллионы людей читали одни и те же рекламы, одни и те же новости, одни и те же романы.

2. Специалист.

Второй атрибут индустриального общества. В 1776 г. Адам Смит начинает свою книгу «Богатство народов» с заявления о том, что «величайшее усовершенствование в сфере производительных сил… было связано, по-видимому, с разделением труда».

Генри Форд начал производство «Модели Т», в 1908 г. Для изготовления одного изделия требовалось 7882 различные операции. Форд отмечает в своей автобиографии, что из этих 7882 специализированных работ для 949 требовались «сильные, здоровые и практически совершенные в физическом отношении мужчины», для 3338 были нужны мужчины с «обычной» физической силой, большую часть оставшихся могли выполнять «женщины и подростки», и, хладнокровно продолжает он, «мы обнаружили, что 670 могут быть выполнены безногими мужчинами, 2637 – одноногими, две – безрукими, 715 – однорукими и 10 – слепыми». Короче говоря, для специализированного труда требуется не весь человек, но лишь его часть.

Кроме того, и в капиталистических, и в социалистических индустриальных государствах специализация сопровождалась возрастающим усилением профессионализации. С распространением промышленного производства рынок «вклинился между хранителем знания и клиентом, резко разделив их на производителя и потребителя». Таким образом, здоровье в индустриальных обществах стали рассматривать скорее как продукт, предлагаемый врачом и чиновниками здравоохранения, чем как результат разумной заботы о себе самом пациента (т.е. как продукт для самого себя). Предполагалось, что образование «производится» учителями в школе и «потребляется» учащимся.

Даже политическая агитация стала считаться профессией. Так, Ленин доказывал, что массы не могут осуществить революцию без помощи профессионалов. Он утверждал, что необходима «организация революционеров», членство в которой ограничено «людьми, профессия которых – профессия революционера».

3. Синхронизация.

В зависящей от рынка системе, будь то планируемый рынок или свободный, время приравнивается к деньгам. Это породило третий принцип индустриальной цивилизации – синхронизацию. До тех пор пока не было введено машинное производство, синхронизация усилий для изготовления продукта была в целом органичной и естественной. Она была связана с сезонными ритмами или биологическими процессами, с вращением Земли или биением человеческого сердца. Общества промышленной революции обратились к ритмам машины. Пунктуальность, никогда не игравшая большой роли в сельскохозяйственных общинах, стала социальной необходимостью, и повсеместно начали распространяться различного рода часы. К 1790-м годам они уже были совершенно обычной вещью в Великобритании. Их распространение началось, по словам английского историка Э.П. Томпсона, «именно в тот самый момент, когда индустриальная революция потребовала большей синхронизации труда».

Синхронизации подверглась не только рабочая жизнь. Вне зависимости от выгоды или политических соображений, социальная жизнь также стала зависеть от времени и приспосабливаться к требованиям машин. Определенные часы были отведены для досуга. Отпуска стандартной продолжительности, праздники или перерывы на обед были включены в трудовые графики. Дети начинали и заканчивали учебный год в одно и то же время. Больницы одновременно будили на завтрак всех своих пациентов. Транспортные системы сотрясались в часы пик.

В Соединенных Штатах и в России, в Сингапуре и в Швеции, во Франции и Дании – везде семьи поднимались одновременно, ели в одно и то же время, ехали на работу, работали, возвращались домой, отправлялись спать, спали и даже занимались любовью более или менее в унисон, так как вся цивилизация использовала принцип синхронизации.

4. Концентрация.

Рост рынка дал начало еще одному закону индустриальной цивилизации– принципу концентрации. Древняя цивилизация существовала за счет широко рассеянных источников энергии. Индустриальные общества практически тотально зависят от высокой степени сконцентрированных запасов природного топлива.

Промышленность концентрировала не только энергию, но и население, переселяя людей из сельской местности в гигантские урбанизированные центры. Концентрация происходила также и в сфере движения капиталов, так что цивилизация произвела на свет гигантские корпорации. «К середине 1960-х годов «Большая тройка» автомобильных компаний в Соединенных Штатах производила 94% всех американских автомобилей. В Германии четыре компании – «Фольсваген», «Даймлер-Бенц», «Опель» (GM) и «Форд-Верке» – производили вместе 91% всей продукции; во Франции «Рено», «Ситроен» и «Пежо» – практически все 100%. В Италии один только «Фиат» производил 90% всех автомобилей».

Организаторы социалистического производства также были убеждены в «эффективности» концентрации производства. Ленин говорил о «превращении всех граждан в рабочих и служащих одного гигантского «синдиката» – всего государства».

5. Максимизация.

Пятый ключевой принцип – максимизация. Это когда слово «большой» становится синонимом «эффективный». Города и народы гордились тем, что обладают самыми высокими небоскребами, крупнейшими плотинами или самыми обширными в мире площадками для гольфа.

В 1960 г. в США каждая из 50 крупнейших индустриальных корпораций предоставляла работу в среднем 80 тыс. человек. Один лишь «Дженерал Моторс» давал работу 595 тыс. человек, а компания «АТиТ» нанимала 736 тыс. человек. Это означает, при среднем размере семьи в том году в 3,3 человека, что свыше 2 млн. людей зависели от зарплаты в одной лишь этой компании – количество, равное половине населения всей этой страны в период, когда Вашингтон и Гамильтон создавали американскую нацию.

Такая максимизация масштабов не была простым отражением максимизации прибыли. Маркс связывал «рост масштабов индустриального строительства» с «дальнейшим развитием производительных сил». Ленин в свою очередь доказывал, что «огромные предприятия, тресты и синдикаты подняли технологию массового производства до наивысшего уровня развития».

Максимизация также нашла свое отражение в соединении множества данных самого разного рода в одном статистическом показателе, называемом валовым национальным продуктом, который измеряет «размер» экономики путем сложения стоимости создаваемых ею товаров и услуг. У этого инструмента много недостатков. С точки зрения ВНП не имеет значения, какова форма продукции – продовольствие, образование и здравоохранение или военное снаряжение. К ВНП добавляется наем бригады как для постройки дома, так и для его сноса, хотя в первом случае деятельность направлена на увеличение жилого фонда, а во втором – на его уменьшение. Кроме того, поскольку ВНП измеряет лишь деятельность рынка или обмена, он совершенно не принимает во внимание весь бытовой сектор экономики, основанный на бесплатном производстве, к примеру – воспитание детей и готовка домашнего обеда.

Несмотря на все эти ограничения, правительства во всем мире вовлечены в слепую гонку за увеличением ВНП любой ценой, максимизирую «рост», даже несмотря на риск экологической и социальной катастроф. Тому свидетельством является постановка задачи президентом Путиным об удвоении ВНП.

6. Централизация.

Наконец, все индустриальные страны довели до наивысшей степени совершенства централизацию. Хотя Церковь и правители Средневековья прекрасно знали, что такое централизация власти, они имели дело с менее сложными обществами и были лишь жалкими дилетантами по сравнению с мужчинами и женщинами, централизовавшими индустриальные общества с самого нижнего их этажа.

Классической иллюстрацией могут служить первые железные дороги. По сравнению с другими сферами деятельности, они были гигантами того времени. В США в 1850 г. лишь 41 фабрика имела капитал в 250 тыс. долларов и выше, а Нью-Йоркская центральная железная дорога уже в 1860 г. гордилась своим капиталом в 30 млн. долларов. Для организации такого гигантского предприятия требовались совершенно новые методы управления.

Таким образом, управляющим первых железных дорог, подобно менеджерам космических программ нашего времени, приходилось изобретать новую технику управления. Они стандартизировали технологии, цены на перевозки и графики. Они синхронизировали операции на расстоянии в сотни миль. Они создавали новые специализированные профессии и департаменты. Они концентрировали капитал, энергию и людские ресурсы. Они боролись за максимальное расширение сети своих дорог. И, в дополнение ко всему, они создавали новые формы организации, основанные на централизации информации и управления.

Железные дороги вскоре стали образцом для других крупных организаций и централизованное управление стали рассматривать в качестве усовершенствованного средства во всех индустриальных странах.

Важнейшим для экономики стало создание такого инструмента, как центральный банк. В 1694 г. Уильям Паттерсон организовал Английский банк, ставший образцом для подобных организаций во всех странах.

Банк Паттерсона продавал долговые обязательства (облигации) правительства; выпускал валюту, обеспеченную правительством; впоследствии начал регулировать также практику выдачи ссуд другими банками. Постепенно он приобрел главную функцию всех нынешних центральных банков: центральный контроль денежного обеспечения. В 1800 г. со сходными целями был создан Банк Франции. За этим последовало создание в 1875 г. Рейхсбанка.

Деньги текли в капиталистических и социалистических обществах по всем артериям, а потому эти общества нуждались в создании центральной станции по их перекачке. Централизованная банковская система и центральное правительство двигались здесь рука об руку. Централизация была одним из доминирующих принципов индустриального общества.

Интеграторы.

Все выше перечисленные принципы эпохи промышленной революции, усиливая друг друга, неумолимо привели к росту бюрократии. Сегодня созданы самые крупные, жесткие и могущественные бюрократические организации, которые когда-либо существовали на земле.

Необходимость объединения множества раздробленных частей общества вызвала появление специалистов нового типа, главной задачей которых была интеграция.

Маркс в середине ХIХ столетия полагал, что тот, в чьих руках находились средства труда и технология – «средства производства», тот и контролировал общество. Он доказывал, что поскольку трудовая деятельность взаимосвязана, рабочим необходимо приостановить производство и отнять у хозяев орудия труда. Завладев орудиями труда, они смогут управлять обществом.

Однако история проделала с Марксом некий фокус. Ибо та самая взаимосвязанность обеспечила все возрастающую роль новой общественной группы – тех, кто интегрировал систему. В конечном счете, к власти не пришли ни хозяева, ни рабочие. Как в капиталистических, так и в социалистических странах именно интеграторы одержали верх.

Первыми интеграторами были собственники промышленных предприятий, коммерсанты, владельцы фабрик. Хозяин и несколько его помощников вполне могли координировать трудовую деятельность большого числа неквалифицированных «рабочих рук» и интегрировать фирму в экономику общества. Однако по мере усложнения производства и углубления специализации трудовой деятельности в деловом мире возникло небывалое число должностных лиц и экспертов, которые заняли серединное положение между хозяином и его рабочими.

По мере усиления власти управляющего акционеры утрачивали свое влияние. Компании постепенно укрупнялись, семейная собственность рассеивалась среди все большего числа владельцев акций, значительная часть которых не имела ни малейшего представления о специфике предпринимательства. Менеджеры занимались ведением повседневных дел компании, вырабатывали перспективные цели и определяли стратегию.

Возможно, «наиболее определенно о новой власти интеграторов высказался У. Майкл Блументаль, бывший секретарь государственного казначейства США. Перед тем как занять этот пост, Блументаль находился во главе корпорации «Бендикс». Когда его однажды спросили, хотелось бы ему иметь собственную компанию, подобную «Бенедиксу», Блументаль ответил: «Главное не в том, чтобы обладать собственностью, а в том, чтобы управлять ею. И находясь во главе корпорации, я глубоко осознал это. Еженедельно мы проводили собрания акционеров, и я обеспечивал девяносто семь процентов голосов. А я был владельцем только восьми тысяч акций. Самым главным для меня является руководство… Осуществлять управление такой большой структурой и обеспечивать ее плодотворное развитие – это для меня более заманчиво, чем делать разные глупости, к которым меня вынуждают другие».

В социалистических странах происходили аналогичные процессы. Еще в 1921 г. Ленин выражал недовольство советской бюрократией. В 1930 г. Троцкий, находясь в изгнании, с негодованием писал о пяти или шести миллионов управленцев, которые «не заняты непосредственно производительным трудом, но руководят, распоряжаются, командуют, прощают и накладывают взыскания». Средства производства, возможно, и принадлежали государству, «однако государство… «принадлежит» бюрократии», возмущался он.

Из данной потребности в интеграции индустриальной цивилизации возник главный координатор всего, интеграционный двигатель системы – большое правительство. Именно острая нужда в объединении частей в одно целое вызывает неуклонный рост больших правительств в любом обществе.

 

 «В службе у него нет особенного постоянного занятия, 
потому что никак не могли заметить сослуживцы и начальники,
что он делает хуже, что лучше, так, чтоб можно было определить,
к чему он именно способен. Если дадут сделать и то и другое,
он так сделает, что начальник всегда затрудняется, как
отозваться о его труде; посмотрит, посмотрит, почитает, почитает, 
да и
скажет только: «Оставьте, я после посмотрю...
да, оно почти так, как нужно».

И.А. Гончаров «Обломов», 1859 год

 

Правительство

Политические демагоги то и дело выступали с призывом сократить состав правительства. Однако же, придя к власти, те де самые лидеры обычно не делали правительство меньше, а, скорее, расширяли его (Справка: Численность чиновников региональных органов власти в России за последние 10 лет выросла в 2,25 раза, сотрудников федеральных служб – в 1,6 раза. Количество муниципальных чиновников выросло в 2,07 раза. Количество сотрудников администрации Тверской области с 2003 г. увеличилось в 5 раз).

Правительство стало великим ускорителем индустриализации. Оно стимулировало строительство железных дорог, прокладывало дороги и автострады, сооружало каналы. Оно управляло почтовой связью, создавало и упорядочивало телеграфную и телефонную связь, системы телевизионного и радиовещания. Оно разрабатывало торговое право и стандартизировало торговлю. Оно использовало внешнеполитическое давление и тарифы, чтобы содействовать промышленности. Оно сгоняло крестьян с земли и поставляло промышленности рабочую силу. Оно субсидировало энергетику и обеспечивало развитие технологий через военные заказы. На самых различных уровнях правительство решало тысячи интеграционных задач, которыми другие не хотели или не могли заниматься.

Следовательно, как в социалистических, так и в капиталистических индустриальных обществах на первый план вышли одни и те же структуры – крупные компании и промышленные организации и громадный правительственный аппарат. И прежде чем рабочие завладели средствами производства, как предсказывал Маркс, или капиталисты удержали власть, на что могли рассчитывать последователи Адама Смита, абсолютно новая общественная сила подвергла сомнению и то и другое. Технократы завладели «средствами интеграции», а отсюда получили бразды правления в сферах социальной, культурной, политической и экономической жизни.

Эти технократы сами образовывали иерархии элит и субэлит. Культура... религия... образование... Каждая из этих сфер имела собственную пирамиду власти. Возникли ведомства науки, обороны, культуры. Власть в индустриальной цивилизации была распределена между десятками, сотнями, тысячами таких специализированных элит.

В итоге на более высоком уровне интеграцию проводили «суперэлиты», занимающиеся размещением капиталовложений. Как в финансах, так и в промышленности, как в Пентагоне, так и в советском Госплане те, кто вкладывал основные инвестиции в индустриальное общество, определяли границы, в которых сами интеграторы вынуждены были действовать.

Неоднократно за последние три столетия то в одной стране, то в другой бунтовщики и реформаторы пробовали брать штурмом вершины власти, построить новое общество, основанное на социальной справедливости и политическом равенстве. Порой такие движения с их обещаниями свободы для всех возбуждали эмоции миллионов. Время от времени революционерам даже удавалось свергнуть старый режим.

Однако всякий раз конечный результат оказывался одним и тем же. Бунтовщики заново создавали, теперь уже под своим флагом, схожую структуру субэлит, элит и суперэлит. Такая интеграционная структура и управлявшие ею технократы были столь же необходимы индустриальной цивилизации, как заводы, природное топливо или нуклеарные семьи. Индустриализм и полная демократия по сути были несовместимы.

Революционным или иным путем индустриальные страны могли вынужденно отойти назад или совершить бросок вперед по всему спектру: от свободного рынка до централизованного планирования. Они могли перейти из капитализма в социализм, и наоборот. «Но подобно леопарду они не могли сменить узор на своей шкуре».

Сегодня волна перемен начинает пробивать бреши в крепости управленческой власти, первые признаки этого появляются в системе власти. Требования участия в управлении, в принятии решений, в осуществлении рабочего, потребительского и гражданского контроля, демократизации появляются в одной стране за другой. Глубинной причиной краха Советского Союза, по всей видимости, стало внутреннее, исподволь, требование новой производственной технологии большей степени свободы. Сталинские методы были хороши для строительства Магнитки и Беломорканала, но не для компьютерных технологий. Сегодня в наиболее передовых отраслях промышленности Запада возникают менее иерархические и более специальные новые способы организации производства. Усиливается нажим с целью децентрализации власти. Сами элиты становятся не столь постоянными и менее прочными. Все это только предвестие, признаки грядущих коренных изменений в политической системе.

Политическая система

Механистическая идеология пронизывает всю нынешнюю политическую систему мира. Французский врач и философ Жюльен Ламетри в 1748 году объявил, что сам человек подобен механизму. Адам Смит позже распространил аналогию с машиной на политическую экономию, доказывая, что экономика - это система, а системы «во многих отношениях имеют сходство с машинами». Джефферсон говорил о «механизме управления». Ленин писал, что государство - это «не что иное, как машина, используемая капиталистами для подавления рабочих». Троцкий говорил о «колесиках и болтах буржуазного социального механизма» и продолжал описывать работу революционной партии в таких же механистических выражениях. Называя ее мощным «орудием», он указывал, что, «как всякий механизм, она по своей природе статична... движение масс должно... преодолеть инерцию... Так живая сила пара преодолевает инерцию машины, перед тем как она может привести в действие маховое колесо».

Официальная политическая машина использовала один и тот же исходный набор: люди, обладавшие правом голоса; партии для сбора голосов; кандидаты, которые, набрав голоса, тут же становились «представителями» избирателей; законодательная власть, где путем голосования представители вырабатывали законы; исполнительная власть, которая в форме проводимой политики поставляла сырье для законодательной машины, а потом проводила в жизнь изготовленные законы.

Несмотря на невероятный прогресс представительской системы власти по сравнению с предшествующими системами власти (преемственность власти без наследных династий, связь между верхом и низом общества, устранение многих противоречий между различными группами мирным путем), лишь с большой натяжкой можно говорить о приходе народа к управлению государством. Ни в одной из промышленных стран фактически не произошло изменений глубинной структуры власти - структуры субэлит, элит и суперэлит.

Таким образом, выборы, независимо от того, кто на них одерживал победу, выполняли в интересах элит важную культурную функцию. Положение о том, что всякий человек имеет право голоса, создавало иллюзию равенства. Голосование представляло собой массовый ритуал внушения, когда народ убеждали, что выборы проводятся регулярно, с четкостью механизма, а следовательно, с надлежащей правильностью. Выборы символически убеждали граждан в их причастности ко всему происходящему, ведь они могли или отдать свой голос, или проголосовать против. Как в капиталистических странах, так и в социалистических подобный ритуал внушения оказывался более важным, чем сами результаты многих выборных кампаний.

«Если мы посмотрим на политическую систему с точки зрения инженера, а не политолога, то нам внезапно откроется существенное обстоятельство, которое обычно остается незамеченным. Промышленные инженеры обычно различают два основных класса машин: те, которые работают с перерывами, называемые машинами «прерывистого действия», и те, которые работают беспрестанно, называемые машинами «непрерывного действия».

Если взять всеобщую законодательную машину с ее периодическим процессом голосования, то мы обнаружим классическую машину «прерывистого типа». В установленное время народу предоставляется возможность выбрать между кандидатами, после чего официальная «демократическая машина» выключается.

Сопоставим это с непрерывным нажимом, исходящим от разных организаций, которые имеют общие интересы, влиятельных групп, оказывающих свое давление, и людей, снующих в коридорах власти. Толпы лоббистов от корпораций и правительственных органов одолевают комитеты, подсовывают списки на получение высоких наград, присутствуют на приемах и банкетах по этому поводу, произносят тосты, поднимая бокалы с коктейлями в Вашингтоне или рюмки водки в Москве, служат передатчиками информации и таким образом круглосуточно воздействуют на процесс принятия решений.

Одним словом, элиты образуют мощную машину непрерывного действия, работающую бок о бок (и часто несогласованно) с демократическим механизмом, который включается периодически.

Элиты играют в представительство, а народ в лучшем случае время от времени имеет возможность выразить путем голосования свое мнение, одобряя правительство и его действия или же выражая свое недовольство. Технократы, напротив, непрерывно влияют на деятельность правительства. 

И, наконец, еще более мощное средство для осуществления социального контроля было запроектировано в принципе представительства. Ведь сам отбор людей, которые становились выразителями воли большинства, порождал новых членов элиты.

Когда, например, рабочие на начальном этапе боролись за право создавать профсоюзы, они подвергались гонениям. Они не вписывались в систему, не были в ней представлены вовсе или же недостаточно представлены. Когда же профсоюзы упрочили свое положение, это способствовало появлению новой группы интеграторов - трудовой элиты, члены которой не просто представляли рабочих, но и стали промежуточным звеном между ними и элитами в деловом мире и правительстве. Фальшивые профсоюзные лидеры советской и современной России всегда были (и есть) не чем иным, как технократами.

Представительная форма правления, которую нас научили называть демократией, была индустриальной технологией для поддержания неравенства. Представительная форма правления по сути своей - псевдопредставительная.

 

«Ни у кого ясного, покойного взгляда, - продолжал Обломов, - все заражаются друг от друга какой-нибудь мучительной заботой, тоской, болезненно чего-то ищут. И добро бы истины, блага себе и другим - нет, они бледнеют от успеха товарища. У одного забота: завтра в присутственное место зайти, дело пятый год тянется, противная сторона одолевает, и он пять лет носит одну мысль в голове, одно желание: сбить с ног другого и на его падении выстроить здание своего благосостояния. Пять лет ходить, сидеть и вздыхать в приемной - вот идеал и цель жизни! Другой мучится, что осужден ходить каждый день на службу и сидеть до пяти часов, а тот вздыхает тяжко, что нет ему такой благодати...

- Ты философ, Илья! - сказал Штольц. - Все хлопочут, только тебе ничего не нужно!

- Вот этот желтый господин в очках, - продолжал Обломов, - пристал ко мне: читал ли я речь какого-то депутата, и глаза вытаращил на меня, когда я сказал, что не читаю газет. И пошел о Людовике-Филиппе, точно как будто он родной отец ему. Потом привязался, как я думаю: отчего французский посланник выехал из Рима? Как, всю жизнь обречь себя на ежедневное заряжанье всесветными новостями, кричать неделю, пока не выкричишься?

Сегодня Мехмет-Али послал корабль в Константинополь, и он ломает себе голову: зачем? Завтра не удалось Дон-Карлосу - и он в ужасной тревоге. Там роют канал, тут отряд войска послали на Восток; батюшки, загорелось! Лица нет, бежит, кричит, как будто на него самого войско идет. Рассуждают, соображают вкривь и вкось, а самим скучно - не занимает это их; сквозь эти крики виден непробудный сон! Это им постороннее; они не в своей шапке ходят.

Дела-то своего нет, они и разбросались на все стороны, не направились ни на что. Под этой всеобъемлемостью кроется пустота, отсутствие симпатии ко всему! А избрать скромную, трудовую тропинку и идти по ней, прорывать глубокую колею - это скучно, незаметно; там всезнание не поможет и пыль в  глаза пустить некому.

И.А. Гончаров «Обломов»,
1859 год


Сегодняшняя реальность

Представления индустриальной цивилизации о мире базировались на трех связанных между собой положениях.

Первое из этих основополагающих положений имело отношение к природе. Социалисты и капиталисты могли расходиться во взглядах та то, как распределять плоды труда, но они одинаково относились к природе. Для них природа - это объект, жаждущий подвергнуться эксплуатации. По обеим сторонам идеологического водораздела имелся схожий образ человечества, противостоящего природе и господствующего над ней.

Вторая идея, связанная с первой, вела еще дальше.

Люди не только пребывали в заботе о природе, они были вершиной долгого процесса эволюции. В середине ХIХ века Дарвин дал научное обоснование такой точки зрения и приобрел известность в большинстве передовых индустриальных стран того времени. Он говорил о принципе «естественного отбора» как неизбежного процесса, который безжалостно вычищает слабые и неспособные существовать и развиваться формы жизни.

Дарвин вел речь о биологической эволюции, но его теория получила особое социальное и политическое звучание. Возникла идея, что все общества развивались в соответствии с законом «естественного отбора». Согласно подобным рассуждениям, индустриализм был более высоким этапом эволюции, чем окружавшие его неиндустриальные культуры. Идея социальной эволюции давала интеллектуальную и моральную поддержку, позволяя обращаться с непромышленными народами как с низшими и, следовательно, непригодными для выживания.

Сам Дарвин хладнокровно писал об уничтожении местного населения Тасмании и в порыве геноцидного энтузиазма пророчествовал: «В будущем... цивилизованные расы наверняка уничтожат и заменят дикие расы по всему миру».

Третьей основополагающей идеей, тесно связанной с природой и эволюцией, был принцип прогресса, утверждавший, что история течет неотвратимо к лучшей жизни для человечества. 

Концепция устойчивого развития, провозглашенная капитализмом, предполагает безграничный рост доходов и прибыли. Это современная форма perpetuum mobile. Зная, что это невозможно, мы все же участвуем в этой глупой игре.

Атеисты и богословы, студенты и профессора, политики и ученые проповедовали новую веру. Бизнесмены и депутаты, говоря о новом заводе, новом изделии, новом доме, шоссе или дамбе, неизменно подчеркивали, что это продвижение вперед от плохого к хорошему или же от хорошего к лучшему. Прогресс оправдывал ухудшение природной среды и покорение «малоразвитых» цивилизаций.

Без всякого сомнения «прогресс», при всей его материалистичности, сформировал более гуманистическую человеческую общность. Феодализм, средневековая церковь, монархии прошлого, китайская бюрократия века назад или административный аппарат Древнего Египта - трудно назвать комфортными для жизни структурами.

Но сегодня два важных обстоятельства делают невозможным дальнейшее существование индустриальной цивилизации.

Первое: «борьба с природой» достигла критической точки. Биосфера просто не вынесет дальнейшего наступления промышленности. Второе: мы не можем далее неограниченно расходовать невосстанавливаемые энергоресурсы, которые до сих пор представляли собой основную часть дотации индустриального развития.

Эти факты вовсе не означают закат технологического общества или конец энергетики. Они лишь предвещают то, что в будущем технический прогресс будет по-иному строить свои взаимоотношения с окружающей средой. Они также подразумевают, что до тех пор, пока не будут введены в действие новые источники энергии, индустриальным странам суждено периодически претерпевать энергетические кризисы, а сами усилия по переходу на новые виды энергии станут ускорять социальные и политические преобразования.

Современные индустриальные системы находятся в кризисе. Кризис проявляется в системе социального обеспечения. Кризис охватил систему школьного образования. Кризис - в системах здравоохранения. Кризис - в системах городского хозяйства. Кризис - в международной финансовой системе. Кризис - в национальном вопросе.

В конечном счете, сочетание всех этих факторов вызывает кризис в изначальной и самой хрупкой из структур - личности человека. Крушение индустриальной цивилизации приводит к эпидемии кризиса личности.

Сегодня мы наблюдаем миллионы людей, безнадежно ищущих свои тени, поглощающих кинофильмы, пьесы, романы и книги по психологии в надежде с их помощью установить свою идентификацию. Здесь кроется ответ на причину такого ужасающего количества самоубийств.

Эпоха Штольца, столь блистательно описанная Гончаровым, заканчивается. Она будет бороться изо всех сил, сопротивляться, воевать, но ей конец. Время начинает требовать новую утопию. Ни современное государство, ни современная церковь, ни «золотой телец» не в состоянии дать человеку новую мечту. Должно возникнуть совершенно новое понимание действительности и, судя по всему, это понимание намного ближе к мироощущению Обломова, чем Штольца.

 

«Он падал от толчков, охлаждался, заснул, наконец, убитый, разочарованный, потеряв силу жить, но не потерял честности и верности. Ни одной фальшивой ноты не издало его сердце, не пристало к нему грязи. Не обольстит его никакая нарядная ложь, и ничто не совлечет на фальшивый путь; пусть волнуется около него целый океан дряни, зла, пусть весь мир отравится ядом и пойдет навыворот - никогда Обломов не поклонится идолу лжи, в душе его всегда будет чисто, светло, честно... Это хрустальная, прозрачная душа; таких людей мало; они редки; это перлы в толпе! Его сердца не подкупишь ничем; на него всюду и везде можно положиться. Вот чему ты осталась верна и почему забота о нем никогда не будет тяжела мне. Многих людей я знал с высокими качествами, но никогда не встречал сердца чище, светлее и проще; многих любил я, но никого так прочно и горячо, как Обломова. Андрей Иванович Штольц».

И.А. Гончаров «Обломов»,
1859 год

Продолжение следует

 
КОММЕНТАРИИ К ЗАПИСИ:

Много интересных мыслей, хорошая статья. Одно маленькое замечание. Устойчивое развитие (sustainable development), придуманное капитализмом – это такое развитие, при котором удовлетворение нужд нынешнего поколения происходит без ущемления возможностей будущих поколений удовлетворять свои потребности.

Андрей Белоцерковский

Ректор Тверского государственного университета, профессор, доктор физико-математических наук
20.02.2010

Пресловутый индустриализм (равно как и постиндустриализм) Запада - не более, чем способ описания (репрезентации) общества, гораздо более сложного по сути и имеющего устойчивое анархическое (т.е. буквально - свободное от прямого воздействия власти) базовое основание: малый семейный бизнес, локальные общности, микрогруппы "по интересам" (культурный underground, нетрадиционные конфессии и т.п.). Именно наивная вера в адекватность индустриальных самоописаний общественным реалиям вызывала к жизни такие простодушные и кровавые утопии как сталинская и гитлеровская. Опыт реальной рыночной экономики важен еще и потому, что он позволяет дистанцироваться от упрощенных репрезентаций индустриализма, в частности - марксистских.

Андрей Чернышов

Историк
26.02.2010

Оставить свой комментарий